Почему Одиссей похож на головешку

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Любовь Сумм. Лира, лук, веретено. Гомер и искусство метафоры. Одиссея и Илиада. М.: АСТ, 2026. Содержание

«Итак, — говорит Калипсо Одиссею, — не горюй, а срежь медью большие бревна и построй плот с высокой палубой, чтобы нес тебя по морю. А я дам хлеба, воды и вина, и одежду, и пошлю попутный ветер». При этом Калипсо не обращается к Одиссею по имени (его имя звучит лишь в разговорах богов на Олимпе и разговоре Гермеса с Калипсо), а ее призыв «не горюй» (μή ὀδύρεω, мэ одюрео, Од. V, ст. 160) прочитывается как просьба не быть Одиссеем, ведь имя Одиссея созвучно этому глаголу. 

Одиссей, не доверяя богине, отвечает «крылатым словом»: «ты прежде не хотела меня отпускать, и теперь я не решусь против твоей воли строить плот себе на погибель». Калипсо клянется священным Стиксом, что не замышляет дурного и советует Одиссею так, как советовала бы самой себе — ведь у нее не железный тхюмос (V, 191). 

С самого начала, от замысла, Калипсо принимает участие в строительстве плота: она определяет, какое судно следует строить, дает указание насчет высоты палубы, обеспечивает припасы, обещает попутный ветер, а когда Одиссей соберется в дорогу, укажет и путь по звездам. Материал и инструменты, необходимые для строительства, также принадлежат Калипсо. Наутро она тщательно наряжается в тонкое блестящее платье с золотым поясом, на голову повязывает вуаль (и этот скрывающий лицо предмет называется словом, созвучным имени богини), вручает Одиссею топор и тесло. Топор описан так подробно, как нигде в обеих поэмах: большой, медный, заостренный с обеих сторон, с красивой и удобно ложащейся в ладонь ручкой из оливкового дерева. Калипсо ведет Одиссея на дальний край острова, где достигающие неба деревья уже высохли и стали пригодны для корабельного дела. Одиссей принимается рубить деревья и обтесывать по шнуру. Он совершает наяву то, что в «Илиаде» (XV, 410 сл.) было основой сравнения: два войска сошлись так близко, как бревна, выравниваемые по шнуру кораблестроителем. В «Одиссее» нередки такие переходы сравнения в реальность (или, как мы увидим в пещере циклопа, того, что было реальностью, — в сравнение). 

Калипсо тем временем сбегала домой и принесла бурав. Удивительно, сколько строительных инструментов оказалось в хозяйстве одинокой богини. И таким образом, хотя бы инструментами, она соучаствует в сугубо мужской работе. Просверлив в двадцати бревнах отверстия, Одиссей соединяет их гвоздями и «соединителями», «гармонизирует» (повтор однокоренных глагола и существительного в стихе 249 напоминает, что гармония, как и у лука и лиры, — это соединение). 

В стихе 250 Одиссей сравнивается с опытным кораблестроителем: основание плота он сделал таким же широким, каким опытный кораблестроитель делает корпус торгового корабля. С художественной точки зрения сравнение кажется слабым, едва ли даже сравнением — один кораблестроитель сопоставляется с другим, — однако оно вызывает в памяти два сугубо мужских ремесла: плотницкое дело и морскую торговлю. 

Далее этот мужской труд Одиссея описывается в более подробных деталях: герой делает возвышение на корме, плотно сбив ребра и закрепив частые длинные планки (V, 251–253); устанавливает мачту с перекладиной; приспосабливает рулевое весло; из прутьев сплетает «ограду от волн» (ст. 258). И тут снова является Калипсо. Оба ее прихода с дополнительными инструментами и материалами отмечены наречием τόφρα (тофра, «в то время»), и обе строки схожи во всем — «принесла ему... Калипсо, богиня богинь», — за исключением слова, обозначающего принесенный предмет: во второй раз не бурав, а φάρεα (фареа), то есть большой кусок ткани или несколько таких кусков (множественное число может обозначать и величину, и множество). Такой кусок ткани использовался как одежда, и нарядное платье тоже именовалось фарос. Именно фарос надела Калипсо поутру, провожая Одиссея рубить лес. Это единственный вид одежды, который у Гомера носят и женщины, и мужчины (когда не заняты работой или войной, в таких случаях надевают хитон и свободную накидку — хлайну, как Одиссей). Вероятно, описание одежды богини и ее гостя было не просто данью эпическому стилю: в строительстве Калипсо участвует наравне с Одиссеем, несколько раз совершая путь от дома до рощи строевого леса — как если бы остров превратился в ткацкий станок, и богиня совершала возвратно-поступательное движение уже не внутри своего дома, держа в руках золотой κερκίς (керкис), как в стихе 63, а от дома до берега, откуда Одиссею суждено отправиться в путь. В итоге станок словно перемещается на плот: как мы помним, одно и то же слово хистон означает как ткацкий станок, так и мачту; фарос ткется на станке — а затем натягивается на мачте Одиссея и становится парусами (ἱστία, хистиа). Фарос, одеяние, уместное и для женщины, и для мужчины, результат женского труда на ткацком станке, повисает на установленной мужчиной мачте, название которой совпадает с названием станка. 

Так в полной гармонии мужского и женского (женско-божественного) начала совершается и завершается эта работа, уникальная и подробностью описания инструментов и технологий, и самой этой гармонией, взаимодействием. 

Работа длилась четыре дня; на пятый Калипсо отсылает Одиссея. Пятый день выбран, наверное, ради аллитерации: πέμπτῳ πέμπ’ (пемпто пемп, «отправила на пятый», ст. 263). Калипсо омывает Одиссея, умащивает благовониями — действия, связанные с деторождением, приемом желанного гостя, подготовкой к занятию любовью или же с прощанием, подготовкой к похоронам. И так она его отправляет: в жизнь, как оба они надеются; на вечную разлуку, что ясно обоим; навстречу новым опасностям и угрозе гибели. 

Одиссей плывет 7 и 10 дней — как 7 и 10 дней оплакивают после гибели Ахилла (Агамемнон в двадцать четвертой песни особо упоминает, что тело Ахилла омыли и умастили). На 18-й день, который для Ахилла стал днем последнего прощания, Одиссей издали видит гору острова феаков, подобную щиту, и в этот момент вернувшийся от эфиопов Посейдон замечает его и насылает бурю. Ожидая неминуемую смерть, Одиссей сожалеет, что не погиб под Троей в тот день, когда бился с троянцами над телом Ахилла (Од. V, 310): тогда бы он удостоился могилы и славы, а теперь его ждет безвестная гибель в волнах. 

Насланный Посейдоном ветер подхватывает плот и гонит его, как в осеннюю пору ветер несет шарики репейника. Комментаторы обычно обращают внимание на контраст моря и земли в этом сравнении; ощущается также отголосок «Илиады», где и морские, и сухопутные ветры возникают в сравнениях движущегося войска то с волной, то с отвеиваемой шелухой. Осенний ветер можно также отнести к ряду сезонных образов — пройдя через осень и зиму, Одиссей вернется «с весной». И более того: внутри шарика репейника содержится семя, это семя — сам Одиссей. Могло бы показаться натяжкой, вчитыванием, если бы не стоящие рядом родственные сравнения. Разламывающийся плот разлетается, как солома от вихря (ст. 368), — это уже ближе к теме урожая: солома отвеивается, а зерно (Одиссей) остается. Здесь опять же чувствуется дыхание «Илиады», где битва сравнивается с веянием, и такое сходство двух сравнений и их общая связь с воспоминаниями «приходящего в себя» Одиссея подтверждает необходимость рассматривать их вместе. Первое сравнение отмечает момент, когда Одиссей падает с плота, второе — когда сам плот разрушается. 

Разрушение плота — процесс обратный строительству: первым делом с него падает в море сам Одиссей, и из его рук вырывается рулевое весло; затем обрушивается мачта вместе с парусом. Паруса теперь называются не хистиа, а спейрон (σπεῖρον, V, 318) — «лохмотья», слово, также напоминающее о приключении Одиссея в период Троянской войны, не вошедшем в «Илиаду», но описанном Еленой в четвертой песни «Одиссеи»: именно в таком облачении Одиссей явился в Трою, скрываясь (знакомый нам глагол καλύπτω) под видом нищего, а она его узнала, омыла и снабдила одеждой, скрыв от троянцев, и тем самым спасла его жизнь, то есть Елена по отношению к Одиссею выступает своего рода предтечей Калипсо (и далее — Пенелопы). Выбранное Гомером слово создает двойную реальность: с одной стороны — парус, вот этот самый, который в лохмотья рвет насланный Посейдоном ветер, с другой стороны — воспоминания о Троянской войне, возникающие в сознании Одиссея, пока он пытается вернуться домой. 

Левкотея появляется в промежутке между двумя сравнениями, двумя угрозами, которым подвергся Одиссей, и ее появление также сопровождается сравнением: Левкотея, как и Гермес, уподобляется морской птице, здесь уже заметно проступает один из узоров поэмы — птичьи знамения и сравнения, кульминация которых ожидает нас в самосравнении Пенелопы с соловьем и ее рассказом о сне с участием орла и гуся. Морская богиня подхватывает и другой важнейший мотив «Одиссеи» — мотив ткани и одежды: она советует герою избавиться от подаренного Калипсо наряда, который чуть не утянул его на дно, и прикрыть грудь ее волшебным покрывалом — с помощью этого оберега Одиссей сумеет добраться до суши.

Радость Одиссея при виде берега сравнивается с радостью детей от выздоровления отца после долгой болезни. Инверсия, заложенная в этом сравнении, проявится вполне, когда Пенелопа, узнавшая наконец Одиссея, обрадуется, как моряк при виде земли, обрадуется так, как, выбираясь на берег феаков, «на самом деле» радовался Одиссей. Сравнения подводят Одиссея и Пенелопу к совпадению, как две половинки символа. 

Выбравшись на берег, Одиссей зарывается в кучу листьев, опасаясь без такого покрова не пережить ночной холод. Это сбережение своей жизни, того, что от нее осталось после десятилетнего отсутствия в мире живых и завершившего путь крушения плота, — сбережение того остатка, из которого предстоит возродиться Одиссею, царю Итаки, мужу Пенелопы, отцу Телемаха, — сравнивается с тем, как пастух сберегает «семя огня», пряча головню в такой же куче листьев. 

Сравнение удивительное, почти комическое — надо же сравнить эпического героя с головешкой! И вместе с тем оно замыкает начатую репейником и соломой цепочку сравнений, содержащих в себе «семя», и напоминает о знаменитой головне Мелеагра, том самом пропущенном Фениксом мифе, одном из гомеровских умолчаний, отверстий в ткани.