Почему Иона отказался пророчествовать в Ниневии

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Альберто Мангель. Воображаемые друзья: как Дракула, Алиса, Супермен и другие учили меня жизни. М.: Альпина нон-фикшн, 2026. Перевод с английского Марии Елифёровой. Содержание

Из всех ворчащих или стенающих пророков, которые населяют страницы Ветхого Завета, самая любопытная фигура — пророк Иона. Обычные люди, как гласит легенда, нервничали в его присутствии, и посмертно он приобрел репутацию предвестника беды. Возможно, дело было в том, что Иона обладал свойством, которое в XIX в. называли «артистическим темпераментом». Иона был творческой натурой.

История Ионы была написана, вероятно, где-то в IV или V в. до н. э. Книга Ионы одна из самых коротких в Библии — и одна из самых странных. В ней рассказывается, как Господь призвал пророка пойти в Ниневию обличить пороки жителей города, слухи о которых дошли до небес. Но Иона отказался, так как знал: его слова способны заставить жителей Ниневии раскаяться, и тогда Бог простит их и они избегнут столь заслуженного ими наказания. Чтобы не исполнять божественного приказа, Иона поспешил на корабль, направлявшийся в Фарсис. Поднялась яростная буря, матросы стенали в отчаянии, и Иона, каким-то образом догадавшись, что именно он — причина всех этих метеорологических бедствий, попросил, чтобы его бросили в море, дабы волны успокоились. Моряки послушались, шторм утих, а Иону проглотила огромная рыба, посланная ради этой цели самим Богом. Там, во чреве этого создания, Иона провел три долгих дня и три ночи. На четвертый день Бог повелел рыбе извергнуть пророка на сушу и снова приказал ему отправляться в Ниневию и говорить с народом. На этот раз Иона смирился с Божьей волей и подчинился. Царь Ниневии услышал предупреждение и раскаялся, и город был спасен.

Но  Иона разгневался на  Бога и удалился в пустыню к востоку от города, где построил себе нечто вроде шалаша и устроился в нем дожидаться, что будет с покаявшейся Ниневией. Тогда Бог вырастил растение, укрывшее Иону от солнца. Иона выразил благодарность за божественный дар, но на следующее утро по воле Бога растение увяло. Солнце и ветер нещадно мучили Иону, и, ослабев от жары, он сказал Богу, что лучше было ему умереть. Тогда Бог заговорил с Ионой и сказал: «Ты сожалеешь о растении, над которым ты не трудился и которого не растил, которое в одну ночь выросло и в одну же ночь и пропало: Мне ли не пожалеть Ниневии, города великого, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой, и множество скота?» Этим вопросом, оставшимся без ответа, заканчивается книга Ионы.

Но почему Иона отказался пророчествовать в Ниневии? Идея, что Иона мог уклониться от исполнения божественного повеления, зная, что его публика раскается и, следовательно, будет прощена, кому угодно показалась бы непостижимой, кроме творческой натуры. Как было известно Ионе (хотя, по-моему, в его книге об этом не упоминается), ниневийское общество поступало со всеми художниками одним из двух способов: оно либо видело в работе художника обличение и вменяло ему в вину те пороки, в которых он винил общество, либо находило ему применение, поскольку произведение искусства, оцененное в динарах и оправленное в изящную раму, могло служить приятным украшением. Иона знал, что в подобных обстоятельствах ни один художник не может победить.

Если бы Ионе пришлось выбирать между тем, чтобы обвинять или украшать, он, вероятно, предпочел бы обвинять. Как большинство творческих натур, в действительности Иона хотел расшевелить вялые сердца своих слушателей, пробрать их до печенок, пробудить в них что-то смутно знакомое, но таинственное, не давать им покоя ни во сне, ни в бодрствовании. Чего он точно не хотел ни при каких обстоятельствах — это их покаяния. Добиться того, чтобы его слушатели сказали себе: «Все прощено и забыто, давайте похороним прошлое, не будем говорить о несправедливости и необходимости воздаяния, об урезании программ образования и здравоохранения, о неравенстве налогообложения и безработице, о финансовых махинациях, которые для большинства обернулись разорением; пусть эксплуататоры пожмут руки эксплуатируемым, и давайте жить дальше долго и счастливо» — нет, такого Иона, безусловно, не хотел. Надин Гордимер, о которой Иона никогда не слышал, говорила, что худшее несчастье для писателя — это не быть гонимым в коррумпированном обществе. Иона не хотел, чтобы его постигла подобная уничтожающая судьба.

Прежде всего Иона осознавал не прекращающуюся в Ниневии войну между политиками и художниками, войну, в  которой, по ощущениям Ионы, все творческие усилия (помимо тех, которых требовало их ремесло) в конечном счете были тщетны, поскольку осуществлялись на политической арене. Было хорошо известно, что ниневийские художники, неутомимые в своем призвании, быстро утомлялись от борьбы с бюрократами и банками, а те немногие герои, что продолжали борьбу против царских чиновников и ростовщиков, не раз делали это в ущерб своему искусству и психическому здоровью. Было очень трудно возвращаться в свои студии или к своим глиняным табличкам после целого дня заседаний комитетов и официальных слушаний. Конечно, на это и рассчитывали ниневийские бюрократы, и одной из их самых эффективных тактик была волокита: откладывание соглашений, задержка выделения средств, откладывание встреч и окончательных ответов. Если художник подождет подольше, говорили они, он поостынет или скорее его ярость таинственным образом обратится в творческую энергию. Он уйдет и напишет поэму, соорудит инсталляцию или придумает танец. А эти занятия не представляли опасности для политиков и финансовых корпораций. Более того, как хорошо известно бизнесменам, эта артистическая ярость нередко становилась продаваемым товаром. «Подумайте, — часто говорили в Ниневии, — сколько сейчас платят за работы художников, которым в свое время не хватало денег на краски, не говоря уже о еде. Подумайте о протестных песнях музыкантов, умерших в приютах для бедных, — песнях, которые теперь исполняют на национальных фестивалях под рекламными растяжками. Для артиста, — добавляли они со знанием дела, — посмертная слава —лучшая награда».

Но по-настоящему удачный ход сделали политики Ниневии, заставив художников работать против самих себя. Ниневия была пропитана идеей, что цель города — богатство, а искусство, поскольку оно не является непосредственным производителем богатства, занятие недостойное. Поэтому служители муз пришли к убеждению, что должны сами прокладывать себе путь в мире, создавая окупающие себя произведения искусства, свысока глядя на неудачников, требуя позитивной дискриминации и законов против апроприации голосов, а главное, стараясь угодить тем, кто вдобавок к богатству еще и пребывал во власти. Так, живописцев просили делать картины более приятными, композиторов — сочинять музыку, которую можно напевать, писателей — придумывать не столь удручающие сценарии и всех в целом — избегать создания произведений, которые кто-то может счесть тревожащими или оскорбительными.

В давние времена, в те короткие периоды, пока бюрократы дремали, добросердечные или недальновидные ниневийские цари выделяли определенные средства на искусство. С тех пор более ответственные чиновники стали исправлять этот финансовый недосмотр и старательно урезать выделенные суммы. Ни один чиновник, разумеется, не признавал никаких перемен в государственной политике поддержки искусства, и тем не менее ниневийский министр финансов сумел урезать реальное финансирование искусства практически до нуля, одновременно рассказывая об официальном повышении этого финансирования. Это делалось с помощью определенных приемов, заимствованных у ниневийских поэтов (чьи политические инструменты успешно присваивались при всем презрении к самим поэтам, которые их изобрели). Метонимия, например, — прием, когда поэт называет часть или атрибут вместо целого («корона» вместо «короля»), — позволила министру финансов урезать расходы на субсидирование рабочих материалов для художников. Теперь независимо от реальных потребностей художник получал от Города только кисть № из крысиной шерсти, так как в официальном словаре министерства слово «кисть» стало обозначать «оборудование для художников». Метафора, наиболее распространенный поэтический прием, использовалась этими финансовыми волшебниками весьма искусно. В одном знаменитом случае когда-то на жилье для престарелых художников была выделена сумма в десять тысяч золотых динариев. Просто переопределив верблюдов, используемых в качестве общественного транспорта, как «временное жилье», министр финансов сумел включить стоимость содержания верблюдов (за которое отвечал город Ниневия) в сумму, отведенную на жилье для художников, поскольку престарелые художники действительно добирались с места на место на общественных верблюдах.

«У  настоящих художников,  — говорили ниневийцы,  — нет повода жаловаться. Если они действительно мастера своего дела, они заработают независимо от социальных условий. Это другие, так называемые экспериментаторы, которые занимаются баловством и пророчествами, не зарабатывают ни гроша и все время ноют. Банкир, не умеющий извлекать прибыль, разорится. Чиновник, не осознавший необходимость ставить палки в колеса, потеряет работу. Таков закон выживания. Ниневия — общество, которое смотрит в будущее».

Конечно, горстке художников в Ниневии (а также немалому числу лжехудожников) удавалось хорошо зарабатывать себе на жизнь, и ниневийское общество охотно вознаграждало некоторых создателей продуктов, которые оно потребляло. Однако оно не замечало, что за успехами этих немногих стоят отважные попытки и героические неудачи огромного большинства. Ниневийское общество не собиралось поддерживать то, что не находило в нем мгновенного отклика или понимания. Истина заключалась в том, что это огромное большинство художников, несмотря ни на что, — просто потому, что не могли иначе, — продолжали делать свое дело, к  которому их побуждал дух, не дававший им спать по ночам. Они продолжали писать книги и картины, сочинять музыку и танцевать, используя любые доступные им средства. «Как любые другие работники в обществе», — говорили ниневийцы.

Говорят, что, когда Иона впервые услышал эту ниневийскую мудрость, он набрался пророческой храбрости и встал на площади Ниневии, обращаясь к толпе. «Художник, — попытался объяснить Иона, — не то же самое, что любой другой работник в обществе. Художник имеет дело с реальностью: внутренней и внешней реальностью, которую он преобразует в значимые символы. Те, кто имеет дело с  деньгами, имеют дело с метафорами, за которыми ничто не стоит. Это удивительно — думать о тысячах и тысячах ниневийских биржевых брокеров, для которых реальность есть случайные взлеты и падения цифр, в их мечтах превращающихся в богатство — в богатство, существующее лишь в их воображении. Ни один фантаст, ни один художник виртуальной реальности и не мечтает добиться от публики такой всепоглощающей веры в вымысел, какую можно наблюдать на собрании брокеров. Взрослые мужчины и женщины, которые ни на минуту не поверят в реальность единорога — даже в качестве символа, — принимают за непреложный факт, что они владеют долей верблюдов страны, и это убеждение греет им душу». К тому времени, когда Иона закончил этот пассаж, городская площадь опустела.

По  всем этим причинам Иона решил бежать и от Ниневии, и от Господа и сел на корабль, направлявшийся в Фарсис. Моряки на корабле, на котором плыл Иона, все были родом из Иоппии. Ниневия, как всем было известно, была обществом, одержимым алчностью. Не амбициями — которые представляют собой творческий импульс, нечто такое, что есть у всех художников, — но чистым побуждением копить ради самого накопления. Иоппия, однако, на протяжении многих десятилетий оставалась местом, где пророки пользовались некоторой свободой. Народ Иоппии воспринимал ежегодный приток бородатых мужчин в лохмотьях и растрепанных женщин с горящими глазами с определенной долей симпатии, ведь их присутствие обеспечивало Иоппии бесплатную рекламу, когда пророки отправлялись в другие города и часто поминали там Иоппию добрым словом. А кроме того, в сезон пророчеств Иоппию посещали интересные и выдающиеся люди, и ни хозяевам гостиниц, ни владельцам караван-сараев не приходилось жаловаться на спрос на ночлег и пищу.

Но когда в Ниневии наступили нелегкие времена и экономические трудности города докатились до маленького городка Иоппии, когда прибыль от бизнеса упала и богатым жителям Иоппии пришлось продать одну из своих расписных колесниц с шестеркой лошадей или закрыть пару потогонных цехов, то присутствие в Иоппии пророчествующих художников стало осуждаться. Терпимость и прихотливая щедрость более богатых времен казались теперь жителям Иоппии греховным расточительством, и многие из них чувствовали, что художники, прибывающие в  их причудливую маленькую гавань, не должны ничего требовать и должны быть благодарны за все, что получают: благодарны, когда их селят в самых убогих зданиях Иоппии, благодарны, когда им отказывают в необходимых для работы инструментах, благодарны, когда им позволяют осуществлять безумные проекты за свой счет. Когда их вынуждали выехать из комнат, чтобы разместить там платежеспособных постояльцев из Вавилона, бедолагам напоминали, что им как художникам должно быть известно, как почетно лежать под открытым небом, завернувшись в вонючие козьи шкуры, подобно славным пророкам и поэтам допотопных времен.

И все же даже в эти трудные времена большинство жителей Иоппии сохраняло к пророкам некоторые теплые чувства, сродни привязанности к старым домашним животным, которые живут с вами с детства, и они всячески пытались ужиться с ними даже тогда, когда дела были плохи. Вот почему, когда поднялся шторм и яростные волны стали раскачивать корабль из Иоппии, иоппийским морякам стало неловко и они не сразу стали винить Иону, своего гостя- художника. Не желая прибегать к радикальным мерам, они пытались молиться своим богам, которые, как им было известно, повелевали небом и землей, но без видимых результатов. Более того, буря лишь усилилась, как если бы боги Иоппии были заняты другими делами и нытье матросов вызвало у них раздражение. Затем матросы обратились к  Ионе (который спал в трюме, пережидая бурю, как порой бывает с художниками), разбудили его и спросили его совета. Даже когда Иона сказал им — с некоторой артистической гордостью, — что шторм всецело его вина, моряки не сразу отважились бросить его за борт. Неужели этот чахлый художник мог вызвать целую бурю? Разве способен один жалкий пророк так разгневать винноцветное море? Но буря все усиливалась, ветер выл в парусах, доски трещали и стонали под натиском волн, и в конце концов один за другим матросы вспомнили старые ниневийские прописные истины, которым их учили еще бабушки: что художники по большому счету все халявщики и единственное, что умеют Иона и подобные ему, — это сочинять стихи, в которых они ворчат на то, жалуются на се и говорят страшные вещи о самых невинных пороках. А с чего бы обществу, движущая сила которого — алчность, поддерживать того, кто не вносит вклада в непосредственное накопление богатства? Потому, как объяснил один из матросов своим товарищам, не вините себя в том, что вы плохие моряки. Просто примите признание вины Ионы и киньте придурка за борт. Он не будет сопротивляться. Вообще-то, он сам просил об этом.

Теперь, даже если бы Иона передумал и заявил, что, возможно, кораблю (или государственному кораблю) пригодится несколько мудрых пророчеств в качестве балласта, способного обеспечить ему устойчивость, это ничего бы не изменило: матросы из долгого опыта знакомства с ниневийскими политиками усвоили искусство игнорировать. Бороздя Мировой океан в поисках новых земель, на которых можно свободно и выгодно торговать, моряки полагали, что независимо от того, что говорит или делает художник, вес денег всегда обеспечивает более надежный балласт, чем любой художественный довод.

Когда они бросили Иону за борт и море снова успокоилось, моряки упали на колени и возблагодарили Бога Ионы. Никому не нравится качка на корабле, а поскольку качка прекратилась сразу же, как только Иона плюхнулся в воду, матросы тут же заключили, что он и правда виновен и что их действия были оправданны. Эти моряки явно не обладали классическим образованием или даром предвидения, иначе бы они знали, что этот аргумент в пользу уничтожения художника когда-то пользовался почетной репутацией (и снова приобретет ее в грядущие века). Они бы знали, что есть древний импульс, присущий любому человеческому обществу,  — импульс остерегаться того, кто пытается поколебать наши устои. Для Платона, к примеру, настоящий художник — это государственный муж, человек, формирующий государство по божественной модели Справедливости и Красоты. Обычный же художник, с другой стороны, живописец или писатель, не отражает этой достойной реальности, а производит лишь простые фантазии, не подходящие для воспитания молодежи.

Представление, что искусство полезно лишь до тех пор, пока служит государству, охотно восприняли самые разнообразные правительства: император Август изгнал поэта Овидия за его творчество, в котором усмотрел тайную угрозу. Церковь осуждала художников, которые отвлекали верующих от священных догм. В эпоху Ренессанса художников покупали и продавали, как куртизанок, а в XVIII и XIX вв. низвели (по крайней мере, в воображении общественности) до уровня обитателей чердаков, умирающих от чахотки и меланхолии. Флобер отразил буржуазный взгляд на художника в «Лексиконе прописных истин»: «Художники. — Все шутники. — Восхвалять их бескорыстие (старо). — Удивляться, что они одеты, как все (старо). — Зарабатывают бешеные деньги, но бросают их на ветер. — Часто получают приглашения к обеду. — Художница — обязательно распутна».

Итак, Иону бросили в воду, и его поглотил кит. Жизнь в темном мягком чреве кита на самом деле была не так уж плоха. За эти три дня и три ночи, под убаюкивающее урчание плохо переваренного планктона и криля, у Ионы появилось время поразмыслить. Это была роскошь, которую редко могут позволить себе художники. Во чреве кита не было дедлайнов, не было необходимости платить по счетам, стирать подгузники, готовить обед, участвовать в семейных ссорах как раз в тот момент, когда приходит нужное слово, чтобы закончить сонет, не было банковских менеджеров, которых нужно уговаривать, не было критиков, вызывающих зубовный скрежет. Эти три дня и три ночи Иона размышлял, молился, спал и видел сны. А когда он проснулся, то обнаружил, что извергнут на сушу и голос Бога снова выносит ему мозг: «Иди, вернись в Ниневию и делай свое дело. Неважно, как они отреагируют. Каждому художнику нужна публика. Это твой долг перед своим делом».

На  этот раз Иона поступил так, как велел Бог. В темном чреве кита к нему пришла некоторая уверенность в значимости его дела, и он ощутил побуждение представить свое искусство публике Ниневии. Но едва он начал свое выступление, не произнес он и пяти слов своего пророческого текста, как царь Ниневии пал на колени и покаялся, жители города разорвали на себе рубахи и покаялись и даже скот Ниневии единодушно замычал, демонстрируя, что он тоже раскаивается. И царь, и народ Ниневии, и животные обрядились во вретища, и посыпали головы пеплом, и заверили друг друга, что прошлое осталось в прошлом, и вознесли свой покаянный плач к Господу в небеса. После этой оргиастической демонстрации покаяния Бог отвел Свою угрозу от народа и скота Ниневии. А Иона, конечно, был в ярости. В нем проснулся дух, который иные называют «анархическим», и с хмурым видом он удалился в пустыню неподалеку от прощенного города.

Вспомним, что Бог заставил вырасти из  голой земли растение, чтобы укрыть Иону от жары, и что этот милосердный жест Бога вызвал благодарность Ионы, после чего Бог обратил растение снова в прах и Иона опять оказался под палящим солнцем. Мы не знаем, был ли фокус Бога с растением задуман как урок, призванный убедить Иону в Его добрых намерениях. Возможно, Иона увидел в этом жесте аллегорию финансирования, которое ему дал, а затем отобрал Ниневийский национальный фонд поддержки искусства, — жест, после которого он остался без защиты жариться под полуденным солнцем. Иона, несомненно, понимал, что во времена трудностей — во времена, когда бедные беднеют, а богатые едва могут удержаться в налоговой категории «зиллион долларов», — Бог вряд ли озаботится вопросами художественного достоинства. Будучи сам творцом, Бог, конечно, сочувствовал затруднительному положению Ионы, который хотел располагать временем, чтобы размышлять, не думая о том, как заработать на хлеб с маслом; хотел, чтобы его пророчества попали в список бестселлеров «Ниневия Таймс», но при этом не хотел, чтобы его путали с авторами бульварного чтива; хотел расшевелить толпу своим красноречием, но побудить ее к бунту, а не к смирению; хотел, чтобы Ниневия заглянула поглубже к себе в душу и поняла, что ее сила, ее мудрость, самая ее жизнь — не в кучах монет, ежедневно вырастающих, словно погребальные пирамиды, на столах финансистов, а в произведениях ее художников, словах ее поэтов и визионерской ярости ее пророков, чья работа состоит в том, чтобы раскачивать лодку и не дать гражданам заснуть. Все это Бог понимал, как понимал и гнев Ионы, ведь можно представить себе, что и сам Бог порой кое-чему учится у своих художников.

Однако, хотя Бог и мог извлечь воду из камня и заставить жителей Ниневии покаяться, Он тем не менее не мог заставить их думать. Скот, неспособный думать, Он мог пожалеть. Но когда Бог разговаривал с Ионой как Творец с творцом, как Художник с художником, что Ему оставалось делать с людьми, которые, как он выразился с божественной иронией, «не могут отличить правую руку от левой»?

В ответ на это Иона кивнул и промолчал.