Психоделическое приключение Мишеля Фуко в Калифорнии — одно из самых забавных происшествий, случившихся с западной философий в ХХ веке. Знаменитый трип мыслителя оброс массой легенд, разной степени достоверности, и дал одному участнику тех событий повод написать книгу, с фрагментом которой «Горький» предлагает ознакомиться сегодня.

Симеон Уэйд. Мишель Фуко в Долине Смерти. Как великий французский философ триповал в Калифорнии. М.: РИПОЛ классик, 2020. Перевод с английского И. Н. Петрова. Содержание

Фуко выглядел обеспокоенным и с угрюмым видом покинул нас. Мы с Майклом понимали его душевное состояние. Оба знали, что любая попытка заставить его принять зелье могла вызвать прямо противоположный результат. Мы не собирались никоим образом давить на Мишеля. Он скоро вернулся и заявил, что хотел бы начать с половинной дозы, поскольку это был его первый опыт со столь сильной субстанцией.

Я взял Мишеля за руку, и мы прогулялись немного. Я сказал ему, что понимаю его беспокойство, а также, что эффект от путешествия получится не столь впечатляющим, если он примет хоть на толику меньше нужного количества. Ему понадобилось время для обдумывания моих слов, но потом он решительно вернулся к Майклу и спросил, как правильно надо обращаться со снадобьем.

Следуя его инструкциям, он смочил кончик пальца, потом прижал субстанцию к нижним зубам и с шумом сделал глотательное движение. Затем мы все втроем прогулялись дальше по Артист-Паллет, холмы которого переливались разными цветами в лучах заходящего солнца, создавая картинку, напоминавшую мозаику, видимую в трубе калейдоскопа.

Пока мы спускались по насыпи на дно каньона, Мишель молчал, словно погруженный в свои мысли. Майкл нес свою маленькую черную сумку, содержавшую все необходимое, чтобы наше путешествие прошло без проблем. Оказавшись внизу, мы пошли дальше по узкой тропинке, лавировавшей между огромными камнями, порой нависавшими прямо над нами.

— Сколько времени пройдет, прежде чем снадобье начнет действовать? — поинтересовался Мишель.

— От двадцати до тридцати минут, — ответил Майкл. — Однако мы прибавим ему силы с помощью травы и ликера.

Добравшись до трещины между оранжевым и пурпурным холмами, мы расположились на гравии. Майкл зажег трубку. Он уверил Фуко, что несколько затяжек помогут ему достичь более высокого состояния сознания.

Затем Майкл открыл свою сумку и выудил из нее три пластиковых стаканчика и бутылку ликера Гран-Маньер. Я тем временем достал из пачки дорогую сигарету с золотым ободком и разделил ее с Майклом, поскольку Фуко не курил табак. Скоро мы оказались в окружении приятнейших ароматов.

Мишель удобно устроился в расщелине между двумя холмами голубовато-зеленого цвета. В его глазах пряталась тревога, он молчал и выглядел слегка растерянным. Мое беспокойство относительно его робости немного уменьшилось, когда он рьяно потянулся за трубкой, сделал долгую затяжку, а потом передал ее дальше с ухмылкой как у Чеширского кота.

— Во Франции трудно достать чистые наркотики, — сказал он, медленно потягивая свой ликер и очевидно имея в виду наш обладавший соответствующими свойствами эликсир.

— Даже приличное зелье, сделанное у нас, попадает в Америку. Я не понимаю этого. Нельзя сказать, что у меня не было возможности попробовать всевозможные вещи во Франции. Мне приходилось бывать на вечеринках, где даже предлагали ЛСД, но, как я уже говорил, мой любовник отказался за нас обоих. Возможно, он против галлюциногенов, поскольку у него своеобразное отношение к своему телу. В сущности, мы ведь и есть наши тела!

Он помолчал какое-то мгновение, а потом добавил:

— Помимо прочего.

«Вот оно, — подумал я. — Сказанное сейчас Фуко — подлинная революция сознания. Все другие философы на Западе начинали и заканчивали разумом и идеями. Для него же главнее всего тело и сила дискурса».

— Я сейчас пишу книгу о теле, — признался Фуко.

— Мне не терпится прочитать ее, — сказал я. — С таким определением человеческой природы вы не оставили камня на камне от всей западной философской традиции. Со времени моего первого путешествия в Долину Смерти я не переставал спрашивать себя, почему, начиная с Платона, философы и теологи последовательно хулили тело и прославляли дух.

Фуко, судя по всему, согласился с моей оценкой, но не стремился развивать эту тему далее. Очевидно, он просто не хотел разговаривать о философии. Мишель и Майкл разбрелись в разные стороны, изучая все вокруг, время от времени они останавливались, чтобы внимательно рассмотреть гальку, лежавшую на земле, порой кто-то из них влезал на какую-нибудь миниатюрную горку, чтобы окинуть взглядом ту или другую вершину, возвышавшуюся вдалеке на фоне темно-синего горизонта. Раскрашенные в яркие цвета слои стенок каньона, изгибались подобно волнам и постоянно меняли свою толщину.

Я предложил Фуко вместе со мной подняться на выступ, расположенный в ста футах над нижним уровнем пустыни, откуда на нее открывался прекрасный вид. Он вскарабкался по крутому склону с ловкостью акробата. На горизонте прямо перед нами пик Телескоп буравил своей вершиной небо, с которого солнце заливало своим светом долину, раскинувшуюся на двенадцать тысяч футов ниже ее. Майкл расположился на находившемся по соседству холме и включил портативный магнитофон. Пока мы смотрели на тени, вытянувшиеся через равнины, образовавшиеся на местах высохших озер, звуки композиции Чарльза Айвза «Три места в новой Англии» эхом гуляли между стенами каньона. Я и Фуко начали громко смеяться, когда они обрушились на нас, пока мы глазели на солончаки, блестевшие как глазурь на свадебном торте.

— Знаете, — сказал Фуко. — Жене предпочитает смех сексу.

Его признание выглядело так забавно, при мысли о том, сколь важную роль сексуальная тема играет в творчестве этого великого писателя, что мы развеселились еще больше. Тем временем расположенная перед нами гора прямо у нас на глазах приняла очертания пирамиды майя.

— Как по-вашему, в какое-то другое время, в какую-то иную эпоху люди воспринимали землю так, как мы делаем сейчас? — спросил я Фуко.

— Нет, — ответил он уверенно. — Никогда ранее в истории никто не видел ее в таком обличии, как она теперь предстала перед нами.

После того как мы еще немного побродили по горам, Майкл дал знак, что пора возвращаться.

— Уезжать! — воскликнул Фуко удивленно. — Как мы можем покинуть такую красоту? Что мешает нам не остаться здесь? Я не могу представить себе более прекрасного места. В конце концов, Майкл уговорил его. Мы спустились вниз по извивавшейся змеей тропинке, окруженной величавыми валунами, напоминавшими скульптуры Генри Мура. Я обернулся назад, чтобы посмотреть, как чувствовал себя Мишель. Он медленно плелся, касаясь руками шершавой поверхности камней. Я громко процитировал слова Гераклита: «Куче мусора, наудачу высыпанного, подобен самый прекрасный космос!» Он улыбнулся. Добравшись до парковочной площадки, мы все не удержались и, обернувшись, долго смотрели назад на восхитительный пейзаж, чьи краски уже начали меркнуть под воздействием сумерек.

ЗАБРИСКИ-ПОЙНТ

Мы медленно ехали по Артистс-драйв, и у меня создалось впечатление, словно я оказался в гроте с картины Леонардо «Мадонна в скалах». Все стало ясным и понятным. Мои ощущения обострились неимоверно, разум уподобился многофункциональному прибору. Я мог говорить, думать, желать, слышать, видеть, мечтать одновременно, мне открылись самые потаенные уголки памяти, недоступные обычно. Я чувствовал себя совершенством, невообразимый восторг охватил меня.

Миновав пустынные горы целыми и невредимыми и добравшись до шоссе 178, мы с облегчением перевели дух и, остановившись на какое-то мгновение, постарались насытить легкие прохладным воздухом, дувшим со стороны солончаков, а потом повернули направо и поехали на север. Сидевший за рулем Майкл особо не гнал, позволив нам насладиться видом горы Машрум.

Мы проехали Золотой каньон, стены которого местами блестели в лучах заходящего солнца, а слева от нас осталось Девилс-Голф-Корс, большое соляное месторождение, на спутниковых снимках напоминающее покрытый льдом город. Наша дорога шла вдоль впадины Бэдуотер, глубина которой в каком-то месте достигает триста футов ниже уровня моря, что делает его самой низкой точкой Северной Америки. Видневшиеся далеко впереди разноцветные горы выглядели особенно эффектно на фоне слегка светящих и бегущих по небу облаков.

Наблюдая за их движением, я вспомнил картины Гогена и сказал об этом, а потом добавил:

— Как Арто мог так презирать его и называть художником призраков, когда сравнивал с Ван Гогом?

— Ах, Арто был ужасным снобом, — ответил Фуко. — Ван Гог только входил в моду, когда он написал эту статью, и Арто хотел опередить всех других.

— Все либо модерн, либо декоративное искусство, — пробубнил Майкл философски.

— Ты имеешь в виду, с преобладанием либо естественных, либо геометрических форм, — прокомментировал я его слова. Потом мое внимание привлекли фантастические лица, нарисованные тенями на «фасадах» гор. Я вспомнил вступительную сцену фильма «Зардоз» с плавающей в воздухе головой, стилизованной под голову сфинкса и выполненной в манере Магритта.

Не смотревший его Фуко сказал:

— Одна из моих самых любимых картин этого художника «Замок в Пиренеях». Я видел ее оригинал в Нью-Йорке в апартаментах одного адвоката. У него есть еще несколько шедевров Магритта. Было просто замечательно увидеть все эти картины в одном месте.

— Я только недавно прочитал вашу небольшую книгу о нем, — сказал я. — Меня удивило, что вы считаете Кандинского и Клее двумя движущими силами современного искусства. Для меня это скорее Пикассо и Дюшан. Но благодаря вашей книге я увидел Магритта в новом свете.

— Он очень интересует меня. Я получил несколько любопытных писем от него, — продолжил Фуко. — Их содержание оказалось настолько невнятным и туманным, что я даже не могу со всей уверенностью сказать, понял ли их. Он там заявил, что художников можно разделить на две группы: тех, которые достигают «сходства», и тех, которые рисуют «нечто напоминающее» оригинал. По его мнению, западное искусство нацелено на первое. Однако Магритт относил себя ко второй группе, считая, что лучше рисовать впечатление, чем внешний образ.

Мы достигли шоссе 190 и, повернув направо, пронеслись мимо гостиницы Фернес-Крик, а немного спустя достигли места, носящего название Забриски-Пойнт. У меня сразу дрожь пробежала по телу при мысли, что впереди нас ждет крутой подъем, единственный путь к маленькой круглой парковке, откуда расположенное ниже море песчаников представало во всей красе. Мы медленно подъехали к самому ограждению площадки, по форме напоминавшей летающую тарелку, и осторожно вылезли из машины, как если бы в качестве исследователей приземлились на неизведанную планету.

МЫ БЫЛИ ОДНИ. Перед нами безжизненное пространство. Бело-голубое небо над хребтом Панаминт медленно темнело, и только высохшие соляные озера по-прежнему блестели по ту сторону горы Мэнли-Бикон, которая считается такой же визитной карточкой Забриски-Пойнт, как Парфенон для Акрополя.

Мы все втроем встали перед низкой стеной, отделявшей нас от бездны, дно которой покрывала паутина из связанных между собой каньонов. Майкл прихватил с собой магнитофон и предложил нам выбрать между «Гимном» Штокхаузена и «Четырьмя последними песнями» Рихарда Штрауса. Фуко без колебаний назвал второе.

Мишель и Майкл сели бок о бок на гранитный парапет. Дюны, казалось, поднимались и опускались в зависимости от того, брал ли голос Элизабет Шварцкопф более высокие или более низкие ноты. Венера появилась над пиком Телескоп и в полумраке сверкала подобно факелу. Скоро ее окружил хоровод из звезд. К тому моменту, когда прозвучали заключительные слова последней песни «Все в мире большом замолчало / В величье вечерней зари / Возможно, странник усталый / Лик смерти в том часе узрит?», мы пребывали в состоянии невероятной душевной гармонии, недостижимом в нормальных условиях.

— Музыка — наша теология, — сказал Фуко тихо.

— Мишель, — спросил Майкл, — не хотите холодного лимонада?

— Нет, — ответил Фуко решительно. — Я не хочу, чтобы хоть что-то встало между мной и зельем, и всем прочим. Ничто не должно повлиять на чистоту эксперимента.

Затем он повернулся ко мне и спросил шутливым тоном:

— Симеон, зачем вы употребляете такую гадость?

— Но это химия совсем другого рода, — ответил я. Мне показалось, что я сказал глупость, и, как бы пытаясь получить утешение, я подвинулся ближе к Майклу. Мишель, который прилег на бок, опершись одним локтем на ограждение, напомнил мне «Спящую цыганку» Руссо. Он как бы предлагал нам не обращать на него внимания.

— Мишель, — спросил я, — в вашей жизни было какое-то особое событие, типа того, что произошло с Руссо на пути в Венсен, со святым Павлом, когда он направлялся в Дамаск, или даже с Буддой под деревом Бодхи, поспособствовавшее возникновению у вас революционных взглядов, которые определяют направление вашего творчества?

— Да! — ответил он. — Когда я поступил в Высшую нормальную школу, ее директору захотелось узнать, есть ли во мне что-то необычное. Когда я проинформировал его о моей гомосексуальности, он просто пришел в ужас и сказал, что такое поведение ненормальное и неприемлемое для репутации его учебного заведения. А затем он изолировал меня от других, якобы для моей собственной пользы, и сказал, что меня надо исправить и что мной должны заниматься все подряд: врачи, учителя, психологи, психиатры и так далее. В тот момент я мгновенно осознал, как работает система. Я понял главный принцип нашего общества: все под одну гребенку.