«Невероятные происшествия в женской камере № 3» — дебютный роман пресс-секретаря Алексея Навального Киры Ярмыш. Презентация книги должна была пройти на Non/fiction, однако организаторы ярмарки в последний момент отменили мероприятие. С разрешения издательства Corpus «Горький» публикует фрагмент романа.

Кира Ярмыш. Невероятные происшествия в женской камере № 3. М.: Corpus, 2021

Если бы у Ани спросили, какой день в тюрьме самый сложный, она бы сказала, что первый. Главная его сложность заключалась в том, что он был нескончаемый и какой-то дерганый — время то тянулось резиной, то летело стрелой.

Началось все с неудобного клеенчатого матраса в камере московского ОВД. Аню задержали накануне, но день с беготней от ОМОНа, автозаком, оформлением в отделе полиции вышел таким насыщенным, что она почти не заметила, как он закончился. Осознание того, что она оказалась в тюрьме, пришло к Ане только в камере.

Всю ночь она провела, ворочаясь на липком матрасе и одергивая майку, чтобы не соприкасаться с клеенкой голым телом. Матрас лежал на полу, подушки и одеяла не было, удобно устроиться не получалось: рука под головой начинала неметь или бок отлеживался. То, что ей все же удавалось заснуть, Аня понимала по постоянным резким пробуждениям. Который час, она не знала: в камере не было окна (только круглосуточная тусклая лампочка над дверью), телефон у нее отобрали. Просыпаясь, Аня за неимением других развлечений снова и снова рассматривала стену перед собой: отваливающуюся краску, похожую на яичную скорлупу, подозрительные потеки, о происхождении которых она предпочитала не думать, надписи «Лёха», «Бирюлево» и «Аллаху акбар». Проснувшись в очередной раз как от толчка, Аня поняла, что теперь ей не померещилось. От пола шла ощутимая дрожь — это в метро начали ходить поезда. Так ей стало ясно, что наступило утро.

Потом стал оживать ОВД: Аня слышала это из-за своей приоткрытой двери. На ночь добрый дядечка-мент не запер ее совсем, а оставил в дверном проеме щель шириной с ладонь. Сделать щель побольше Аня не могла — ширина проема регулировалась цепью, накинутой на дверь снаружи. Аня лежала и слушала, как в дежурной части переругиваются полицейские, надрывается телефон, звенит дверной замок, шумит вода в туалете. Наконец за ней пришли и отвели в этот самый туалет — полицейский пустил ее внутрь, а сам остался снаружи подпирать дверь.

Аня попереминалась с ноги на ногу, оглядываясь по сторонам. В голову пришла сцена из фильма «На игле», где герой вынужден зайти в «худший туалет в Шотландии». Он явно не бывал в Тверском ОВД. Щербатый плиточный пол был покрыт жидкой грязью, с бачка свисала ржавая цепь, к унитазу, являвшему собой дырку в полу, Аня передумала приближаться. Пошумев водой для вида и не притронувшись к раскисшему обмылку на грязном бортике раковины, она вышла. Полицейский отвел ее в камеру.

Время тянулось безнадежно медленно. Дверь на этот раз закрыли плотно, сквозь нее не доносилось ни звука. Аня шарила взглядом по стенам, еле различимым в темноте, но это было сомнительное развлечение. Мысли еле ворочались в голове, тяжелые и громоздкие от недосыпа. Аня не знала, сколько так просидела. Ей казалось, что даже сердце у нее стало биться медленнее, а сама она начала погружаться то ли в медитацию, то ли в анабиоз. Когда дверь открылась и в камеру вошел полицейский, Аня вздрогнула от неожиданности и не сразу сообразила, что происходит.

Ее вывели в дежурную часть и усадили на лавочку рядом с грустной цыганкой, пьяным парнем и мужиком с подбитым глазом. Дядечка-мент, который вчера любезно оставил дверь приоткрытой, достал из шкафа коробку с ее личными вещами. «Собирайтесь, сейчас в суд поедете», — сказал он. Аня включила телефон и быстро просмотрела сообщения, надела ремень и принялась зашнуровывать кроссовки. Шнурки у нее тоже отобрали перед тем, как отправить в камеру на ночь.

— Да вы особо не старайтесь, — понаблюдав за ней, посоветовал мент. — Вы же на суд едете.

— А что, разве в суд нельзя со шнурками? — удивилась Аня.

— Можно, но вам потом в спецприемнике опять расшнуровывать придется, — заботливо ответил полицейский. Аня была тронута его прямотой.

В суде время пошло неожиданно быстро, хотя Ане хотелось, чтобы наоборот: тут наконец-то было светло, свежо, просторно, друзья принесли ей кофе и салат цезарь, телефон больше не отбирали. Судьей оказался суровый седовласый мужчина, опечаливший Аню своей пунктуальностью: заседание началось без опозданий, перерывы длились ровно столько, сколько он объявлял. Это, впрочем, вселяло и некоторую надежду. Казалось, что если человек выглядит строгим и неприступным как скала, то и решения он должен выносить беспристрастные и справедливые.

Анино преступление заключалось в том, что она подвернулась под руку омоновцу на митинге — ее выдернули из толпы и запихнули в автозак. В автозаке было весело и жарко. Кроме Ани, внутри оказалось еще много задержанных, все они переговаривались, шутили и смеялись — атмосфера скорее походила на праздничную. Аня попала в автозак впервые и считала происходящее настоящим приключением. Приехав в ОВД, она не сомневалась, что их быстро отпустят. Ее вместе с остальными посадили в актовый зал — большую комнату, похожую на школьный класс, с рядами кресел. Возле одной стены стоял стол, похожий на учительский, над ними висел портрет Путина (справа), Медведева (слева) и российский флаг посередине. Людей, задержанных с Аней, подзывали к столу по одному и после подписания каких-то бумажек отпускали. За окном постепенно темнело, но Анина очередь все не наступала. Наконец она осталась одна — на улице уже сгустилась непроглядная тьма, электрическая лампа под потолком противно гудела. В зал вошел полицейский и сказал, что Ане придется остаться на ночь в КАЗе — это расшифровывалось как «камера административно задержанных». Аня не поняла, почему оставляют ее одну, и начала спорить. Полицейский сказал, что в отличие от остальных у нее более тяжелая статья и до суда Ане придется остаться в отделе.

Лежа в КАЗе на полу, было трудно представить, что все закончится хорошо и быстро; но здесь, в суде, где оказалось так чисто и опрятно и даже туалет запирался на щеколду, Анина вера в счастливый исход окрепла. Когда судья предложил ей выступить, она даже немного застеснялась его клеймить. Подумала: вдруг он собирается отпустить ее на волю и она невзначай обидит хорошего человека. Выслушав ее, судья удалился в совещательную комнату на полчаса, вышел оттуда точно в срок и с самым неприступным, беспристрастным лицом отправил Аню под арест.

Потом была дорога в спецприемник. Двое ментов, которые везли Аню, ужасно хотели поскорее попасть домой, поэтому решили ехать с мигалкой, в обгон московских пробок. Мчась по улицам под улюлюканье сирены, Аня чувствовала себя крупной шишкой преступного мира. Эта часть дня тоже была разочаровывающе короткой: Аня смотрела на мельтешение домов за окном и думала, что даже самые невзрачные пятиэтажки обретают невиданную прелесть, если их тебе показывают напоследок.

У спецприемника выяснилось, что рвение Аниных конвоиров было напрасным: перед воротами обнаружилась целая очередь из полицейских машин с арестантами.

Снова потянулось ожидание. Сначала менты выходили курить из машины по одному. Потом вместе. Потом с ними вышла постоять Аня. Разговор, естественно, зашел о политике — мент постарше нравоучительно рассказывал, как сильно Аня и ее товарищи, устраивающие несанкционированные митинги, вредят работе полиции. Отчитав Аню, мент перешел к судебной системе и раскритиковал ее за то, что Аня за свои дурацкие митинги вынуждена сидеть, а он ее — возить. Следом он обрушился на правительство, которое ворует: зарплата полицейских стремительно сокращается, а работа по разгону митингов — нет. Аня попыталась робко заметить, что между воровством и митингами налицо прямая связь, но ее конвоир в собеседнике не нуждался. Беспощадно бичуя окружающий его хаос, полицейский добрался до начальника спецприемника, который держал их в очереди на жаре и оказался самым коварным и могущественным врагом. Мент костерил его на чем свет стоит под молчаливое одобрение напарника, пока их наконец не пустили внутрь.

Аня настолько утомилась за день ожидания, что уже почти хотела попасть в камеру. Но не тут-то было. Конвоиры сдали ее местным полицейским и улизнули, а ее начали «оформлять». Процедура оформления была многосоставной и удивительно хаотичной. Для начала менты распотрошили сумку с вещами, которую Ане в суд привезли друзья. Она сама не знала, что там лежало, поэтому вместе с сотрудниками спецприемника с любопытством изучала каждый предмет. В этом было даже что-то приятное: как будто она достает из мешка Деда Мороза подарки. Резиновые шлепки или, скажем, нарезка колбасы были так себе радость, но Аня после этого нудного дня соглашалась довольствоваться малым.

Все вещи вскрыли, разрезали и перетрясли, примерно треть вообще запретили брать с собой, еще часть посоветовали на время оставить в камере хранения, чтобы не тащить с собой все сразу. Саму сумку тоже нужно было оставить в камере хранения, потому что, имея ручку-лямку, она «представляла угрозу». Аня сперва даже не поняла, какую именно, и наивно спросила. Важный толстощекий мент, в котором она определила главного, посмотрел на нее из-под полуприкрытых век и сказал:

— Повеситься можно. — И Аня, содрогнувшись, решила впредь помалкивать. Кроме сумки с лямкой, недопустимыми посчитали также точилку для карандашей (лезвие!), пакет семечек (мусор!), бальзам для волос (непрозрачный!), подушку и одеяло (тоже непрозрачные!) и много чего еще, где о причинах Ане оставалось только догадываться. Впрочем, когда ей велели выбросить апельсины, она сдалась и все же робко уточнила:

— А с апельсинами что?

— Можно накачать алкоголем.

— Чего? — ошарашенно переспросила Аня.

— Некоторые шприцом протыкают и впрыскивают спирт, — утомленно разъяснил толстощекий мент. — Мягкие фрукты и овощи не принимаем. Можно только яблоки, морковь, лук. И редис.

Когда Аня сгрузила растерзанные остатки вещей в пакет, ее повели к врачу на осмотр. Он проходил в маленькой каморке, примыкавшей к дежурной части. Посторонних здесь не было, но глазок камеры в углу под потолком намекал на сомнительную приватность.

Врачом оказалась нестарая пухленькая женщина в очках, которая могла бы показаться милой, если бы не выражение невыразимого презрения на лице. Она смерила Аню уничижительным взглядом, словно заранее знала, что та закоренелая негодяйка, и скомандовала раздеваться.

— Что, совсем? — спросила Аня, покосившись на камеру.

— Снимай рубашку и джинсы. Теперь повернись спиной. Тебя в отделе били?

— Что?!

— Значит, не били... А что это за синяки вдоль позвоночника?

Аня попыталась изогнуться, чтобы заглянуть себе через плечо, но ничего, конечно, не увидела.

— Какие еще синяки? — нервно уточнила она. — Это, может, я на матрасе отлежала...

— Ничего себе отлежала. Так, а этот синяк на ноге?

— А это я точно с велика упала недавно.

— С велика она упала... Жалобы есть?

— Нет! — торопливо воскликнула Аня. Врач в ту же секунду хлопнула своим журналом и пошла к выходу, умудряясь демонстрировать пренебрежение даже спиной.

Потом настал черед дактилоскопии. Это называлось «откатать пальцы». Перед Аней положили листок А4, поделенный на квадратики: в маленьких квадратиках нужно было оставлять отпечатки подушечек, а в двух больших — ладоней целиком. Полицейская, блондинка средних лет, принялась мазать Анины руки специальным валиком с блестящей черной краской.

— Краска очень хорошая, быстро смоется, — заверила женщина, поймав Анин настороженный взгляд. Было неясно, хвастается она или успокаивает.

Когда все наконец было сделано и Аня приготовилась оказаться в камере, важный толстощекий мент вынес из подсобки очередной журнал. Аня мысленно застонала. Тяжело опустившись на стул, мент раскрыл журнал перед собой, внимательно посмотрел на Аню и спросил:

— Ценные вещи описывать будем?

— Будем, — согласилась Аня, — а какие?