Перевоспитывать или изолировать

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Владислав Кретов. Царская воля: крестьянская реформа и политика воспитания лояльности в Царстве Польском. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2026. Содержание

Тезис Н. А. Милютина о формировании в крестьянском обществе «другой» польской нации с иной политической верой, представленный во всеподданнейшем докладе от 3 (15) июля 1864 г., был заимствован им из программной статьи славянофила Александра Федоровича Гильфердинга «Положение и  задача России в Царстве Польском», опубликованной в «Русском инвалиде» в декабре 1863 г. Гильфердинг сформулировал в ней идею о существовании глубинного мировоззренческого и политического раскола в польском обществе, скрывавшегося за сословными границами: «Это не два отдельных класса в одном народе; нет, польский крестьянин, пашущий землю, и поляк, отрешившийся от простоты земледельческого быта, принадлежат к двум особым мирам, к двум отдельным политическим сферам».

Дальнейшее развитие (и радикализация) тезиса о двух польских нациях происходит в текстах П. А. Кулиша. В статье, вышедшей в «Русском инвалиде» вслед за первым отчетом «О ходе крестьянского дела» (где, как было упомянуто выше, также звучал тезис о двух нациях), Кулиш попытался объяснить причины раскола в польском обществе «различием племенного происхождения» шляхты и польского народа. Он опирался на мнение М. П. Погодина о примеси у польской шляхты кельтской крови, причем оба автора в данном случае отсылали к сарматской концепции. Польская шляхта описана Кулишом как «каста», «уродливое явление», не имеющее аналогов в Европе, а ее отношения с крестьянами — как «чувство озлобления, которое возбуждается только национальными антипатиями». Рассуждения об искусственности исторической польской национальной идентичности (в противовес естественному характеру идентичности русской) Кулиш продолжил в своих исторических трудах 1865–1866 гг. Он связал возникновение польской исторической и культурной традиции с предательством славянства польской аристократией еще в X в., которое якобы совершил князь Мешко I (Мечислав), заключив союз с немцами ради сохранения собственной власти над населявшими Польшу славянскими племенами. Сохранение же славянского характера крестьянского населения Польши и в XIX в., по мнению Кулиша, доказывало употребление крестьянами региональных аутоэтнонимов: «мазуры», «куявяне», «краковяки» и т. д.

Замечание Х. Глембоцкого о том, что логика «последнего раздела Польши» по сословным границам вела к поиску возможностей дальнейшего дробления польского народа уже в этнографическом смысле с целью дискредитации даже узкоэтнической формы польской национальной общности, справедливо в отношении некоторых славянофилов и украинофилов. Такую эволюцию прошли взгляды А. Ф. Гильфердинга. В 1863 г. он писал о крестьянах и примыкающих к шляхте классах как о разных сторонах одной польской нации. В статье 1865 г., посвященной введению финского языка в делопроизводство, суды и образование в Финляндии, он уже последовательно различает поляков и мазуров (или мазовшан — жителей Мазовии, региона на северо-востоке Польши). Последних он сближает с финно-уграми, балтами и восточными славянами, указывая на особую близость их к русским. Характерно, что при этом Гильфердинг не различает мазуров Мазовии и отличавшихся от них в лингвистическом отношении польских крестьян из Восточной Пруссии и Западной Галиции, среди которых был также распространен аутоэтноним «мазуры». В рассмотренной во 2-й главе записке Ю. Ф. Самарина о поездке по сельским местностям Царства Польского в октябре 1863 г. также уже присутствовали рассуждения об этнографическом делении польских крестьян.

Известно, что Н. А. Милютин и В. А. Черкасский высоко оценили «Холмский месяцеслов» (календарь) за 1866 г., изданный по инициативе П. А. Кулиша с его статьей о Древней Руси в Царстве Польском, а рукопись Кулиша «Русь и Польша» Милютин представил Александру II, сообщив затем в Варшаву о благосклонном отзыве императора.

Этнографические аргументы, однако, остались элементом славянофильского дискурса и не стали частью понятийного аппарата русских чиновников в Польше. В корпусе писем Н. А. Милютина к жене, В. А. Черкасскому, Ю. Ф. Самарину и Я. А. Соловьеву, написанных с начала его работы в Царстве Польском в октябре 1863 г. до его болезни в ноябре 1866 г., региональные самоназвания польских крестьян встречаются всего один раз: в письме жене, написанном после совместного с Ю. Ф. Самариным, В. А. Черкасским и В. А. Арцимовичем объезда сельских местностей, Милютин упоминает «мазуров» и «кракусов». В корпусе отчетных записок Я. А. Соловьева, отправляемых наместником на высочайшее рассмотрение с июля 1864 г. по февраль 1871 г., местный аутоэтноним также использован только раз. В записке «О ходе крестьянского дела с 1 по 8 июля 1867 года» приведено донесение председателя Сувалкской комиссии о слабых успехах в введении русского языка в преподавание в местах, населенных немцами и мазурами, причем местный аутоэтноним используется в этом донесении вместе с этнонимом «поляки». Никаких планов, целью которых было бы последовательное различение этнографических групп польских крестьян в Царстве Польском, не прослеживается. На практике усилия реформаторов милютинского круга по трансформации польской национальной идентичности были сосредоточены вокруг категорий класса, нации, цивилизованности/отсталости. «Новая польская нация», конструируемая милютинцами путем выстраивания культурных и социальных барьеров, в основе своей должна была стать классом, определенным этнически, что хорошо вписывается в предложенную Э. Геллнером модель «нации-класса» или «класса-нации». Последовательное применение такой стратегии на практике исключало возможность формирования новых субэтносов из этнографической массы польского крестьянства.

Разработкой реформы системы образования в Царстве Польском занимался А. Ф. Гильфердинг под руководством Н. А. Милютина. В конце 1863 г. в своей программной статье «Положение и задача России в Царстве Польском» Гильфердинг выразил мнение, что польский вопрос не может быть решен политическими мерами, но должен быть упразднен социальными средствами: обеспечением независимого от высших слоев общества развития крестьянства и через систему образования. В представленном проекте реформы Гильфердинг и Милютин предложили признать неудачной попытку использовать систему образования в Царстве Польском для обеспечения лояльности населения после 1831 г. По их мнению, следовало отказаться от попыток «приспособить преподавание наук в Польше к каким-либо положительным политическим целям» и «силой вводить русский элемент между поляками». Вместо этого они предлагали сосредоточиться на доступности образования для более широких слоев населения и настаивали на необходимости всеми силами пресекать попытки использования системы образования для польской политической пропаганды как в польских школах, так и в создаваемых в рамках реформы школах для непольского населения Царства.

В основе нового курса лежало сформировавшееся к 1860-м годам в среде славянофилов и либеральных бюрократов чувство цивилизационного превосходства над польской аристократией. Ранее не подвергавшийся сомнению европейский и рыцарский характер польской шляхты приобрел в это время среди сочувствующей Великим реформам части русского общества негативную коннотацию отсталости. Гильфердинг распространил негативный стереотип об отсталости шляхты на все так называемые обывательские (польск. obywatel — гражданин) классы польского общества, к которым он наряду со шляхтой относил духовенство и горожан. Образованные слои польского общества, как носители враждебного  славянству латинского мировоззрения и умирающей исторической традиции Речи Посполитой, были, по мнению Гильфердинга, безнадежно потеряны для России и славянского мира, а потому их было необходимо не перевоспитывать, а изолировать от всех еще не включенных в польский национальный проект групп населения в Польше. В этом отношении реформа образования Гильфердинга и Милютина представляет собой переворачивание образовательной реформы А. Велёпольского, которая была нацелена на консолидацию польской нации. Гильфердинг и Милютин путем поддержки возможных альтернатив попытались дезинтегрировать польский национальный проект.

Проекты Гильфердинга и Милютина, реализованные в виде так называемых Югенгеймских указов Александра II от 30 августа (11 сентября) 1864 г., предполагали вести эту работу в двух направлениях: учреждением «национальных» начальных и средних школ в местностях с преобладающим непольским населением, где преподавание должно было вестись на языке преобладающей этнической группы, и переподчинением начальных школ для польских крестьян новым гминным управлениям.

Авторы реформы стремились не допустить полонизации значительной массы непольского населения Царства — греко-католиков (униатов в терминологии XIX в.), официально считавшихся русскими, а также немцев, литовцев и евреев. Вкупе эти группы составляли почти треть населения Царства Польского. Однако в действительности, как впоследствии указывал Д. А. Толстой, все внимание реформаторов милютинского круга было обращено на первые три группы, составлявшие уже только 1/6 часть населения Царства. Евреи, самое крупное этническое меньшинство в Царстве Польском, не получили своих светских школ. Только в 1867 г., после увольнения Милютина и Черкасского, усилиями Д. А. Толстого для них были учреждены так называемые смешанные гимназии и прогимназии с преподаванием на русском, что стало шагом к переводу всей системы образования в Царстве на русский язык.

Н. А. Милютин выразил свое видение симпатий евреев Царства Польского уже на первом приеме в Царском Селе 31 августа (12 сентября) 1863 г., где Александр II предложил ему назначение в Польшу: «Какие же я найду другие более надежные элементы? Жиды? Русское правительство никогда не показывало им столько снисхождения, чтоб ожидать особенной преданности…» В разговоре с царем Милютин поставил евреев в один ряд с шляхтой и польскими чиновниками. То же определение нелояльных российской власти групп населения было позднее приведено им в письме к жене из первой поездки в Польшу: «Один только низший класс здешнего населения мог нас поистине тешить и радовать. Все же остальное — шляхта, духовенство, жиды — до того нам враждебны, до того избалованы и деморализованы, что с настоящим поколением едва ли можно что-нибудь сделать». О степени пренебрежения милютинцев симпатиями евреев Царства Польского говорит отсутствие какой-либо реакции на публикации о еврейском вопросе М. Н. Каткова, которого Милютин, Соловьев и Черкасский считали своим союзником. В 1866 г. «Московские ведомости» Каткова выступили с призывом привлечь евреев на сторону властей в противовес польскому и немецкому влиянию. «Евреи везде, где только признают их права, действуют в интересах политического единства страны», — писал в марте 1866 г. Катков. Невнимание милютинцев к проблеме образования для евреев, на мой взгляд, объясняется не только распространенными в их среде антисемитскими настроениями, но и направленностью славянофильских симпатий исключительно на крестьян, которые считались укорененными в земле и сохранявшими народное начало. Гильфердинг и Милютин не видели возможности оторвать живших в городах и местечках евреев от польских «обывательских классов». В 1862 г. А. Велёпольский предоставил евреям общие гражданские права, что обеспечило их пропольские симпатии накануне восстания 1863–1864 гг. Политика милютинцев в отношении евреев Царства Польского была сведена к игнорированию: эмансипация евреев не была отменена вместе с другими реформами Велёпольского, но никаких шагов к обеспечению их лояльности сделано не было.

Более всего пространства для относительно самостоятельного развития было предоставлено немцам. Они уже имели развитую автономную систему образования (религиозные начальные училища — кантораты) до реформы А. Велёпольского 1862 г. Образовательная реформа 1864 г. восстановила автономию немецких канторатов. Кроме того, по указам 1864 г. для немцев было учреждено Главное немецкое евангелическое училище в Варшаве с мужским и женским отделениями, соответствующими мужской семиклассной и женской шестиклассной гимназиям. Литовцы в 1866 г. в дополнение к начальным училищам получили возможность изучать литовский язык в учительских семинариях и гимназиях в Мариамполе и Сувалках. Тогда же для них были учреждены специальные стипендии для обучения в университетах империи. Униаты же считались русскими, «испорченными» польским влиянием, в которых нужно было возродить русское начало. Поэтому в гимназиях и учительских семинариях, учреждаемых для униатов, преподавание велось на литературном русском языке. Преподавание в народных школах официально также велось на русском, но язык местных униатов считался говором русского языка, а для устройства школ активно привлекались учителя-русины и учебные пособия из Галиции.

Выполненный в славянофильском духе проект деполонизации образования оказался уязвим для польской критики с точки зрения «спора славян». В. А. Черкасскому пришлось доказывать чешскому общественному мнению, что  политика новых русских чиновников на берегах Вислы — это не гонение на польский язык, а согласная с «девизом народной равноправности» защита малорусов и литовцев от ополячивания, а немцев и евреев — от «насильственного навязывания польского языка». Во внутренней бюрократической переписке Черкасский, ответственный по должности директора комиссии внутренних и духовных дел за униатский вопрос, преподносил начатую им уже в 1864 г. политику вытеснения польского языка из мест смешанного проживания русинов и поляков как восстановление исторической справедливости. В январе 1865 г. он обосновывал необходимость передачи униатам, в соответствии с соотношением населения в Царстве, двух или трех из 37 польских средних учебных заведений, чтобы исправить ситуацию, вызванную изменой дворянского сословия «русского в Царстве Польском края» своей вере и своему племени.