Оттепель и еврейский вопрос

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Владислав Зубок. Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция. М.: Издательство АСТ, 2026. Авторизованный перевод с английского Александра Кана. Содержание

Еврейский вопрос стал важнейшим фактором, сцементировавшим солидарность левого культурного авангарда и его многочисленных сторонников в начале 1960-х годов. В то же время эта тема оставалась источником постоянного напряжения и порождала ответную реакцию русского национализма.

Русские интеллектуалы времен оттепели рано или поздно должны были озаботиться вопросом, какова их национальная принадлежность и чем она отличается от той, что сформировал в 1940-е годы Сталин. Идеи национализма пришли в Россию из Европы относительно поздно. Во второй половине XIX века в среде либеральной, светской и даже революционно-социалистической интеллигенции возникли сильные национальные мотивы и желание создать подлинно русское искусство, русскую музыку и оперу, русский стиль, которые смогли бы преодолеть травму насильственной вестернизации России Петром и его преемниками, помогли бы найти общий культурный язык между европейски образованными людьми в столицах и простым народом, носителем древних традиций. Возникли консервативно-религиозные, национально-этнические и мессианские течения. Николай Данилевский, Федор Достоевский, Василий Розанов, Константин Леонтьев, Владимир Соловьев, Павел Флоренский и Георгий Флоровский мыслили о русских как духовной общинной цивилизации православных христиан, противостоящей «латинско-католическому» Западу с его культом собственности и отдельной личности. Первая русская революция 1905 года вывела «демос» на улицы — и в значительной своей части русский «народ» оказался врагом либерализма, всего западного, «инородцев» и прежде всего евреев. Печально известная «Черная сотня» представляла собой отчасти инспирированное сверху, отчасти спонтанно низовое движение, имевшее некоторые общие родовые черты с зарождавшимся в Европе — в Германии, Италии, Австро-Венгерской империи — крайним национализмом и ранним фашизмом. Либеральный и социалистический лагеря в русской интеллигенции отреагировали на это явление с ужасом и отвращением, но оно привлекло симпатии религиозно-консервативных и антисемитски настроенных интеллектуалов, среди них — В. Розанов, М. Пришвин (позднее преодолевший свой ранний черносотенный антисемитизм) и др. Большая их часть отвергала погромы и варварство «Черной сотни», но в то же время признавала необходимость новой «русской идеи» взамен устаревшей уваровской троицы «православие — самодержавие — народность». В появившемся на свет в 1909 году сборнике «Вехи», манифесте контрреволюционной интеллигенции, обсуждалась возможность симбиоза реформированного православия и конституционной монархии на основе русских общинных традиций.

Гибель Временного правительства и Учредительного собрания, победа большевиков над Белым движением не положили конец расколу в русском самосознании. Многочисленные русские поэты, писатели и  философы  — среди них Николай Бердяев, Петр Струве, Андрей Белый, Сергей Булгаков, Федор Степун и Семен Франк — пытались найти «третий путь» между большевистской идеологией и русским «фашизмом». Они верили в возможность русской версии христианского социализма или христианской демократии. В 1922 году большевики, опасаясь подобных идей, выслали этих мыслителей из Советской России в Германию на так называемых философских пароходах. Поиск либерально-националистической, а также умеренно-консервативной русской идеи был насильственно оборван. После этого только сам режим, точнее верховный его лидер, решал, как именно большевистский «интернационализм» может сочетаться с русскими национальными идеями и чувствами. А в среде русских белых эмигрантов остался огромный резервуар антисемитизма. Многие из них считали Ленина, Троцкого и других революционеров, выходцев из среды ассимилированных евреев, ответственными и за разрушение старой России, и за беды эмиграции. Свою лютую ненависть к евреям некоторые эмигранты передали европейским фашистам и прежде всего германским нацистам.

Поначалу советский режим проповедовал коммунистический интернационал и «обратную» иерархию, где все угнетенные народы получали бонусы и привилегии, а «великорусское» национальное сознание оказалось фактически под запретом и в подполье. В советской культуре и идеологии не было места для русской идентичности и культуры — она была объявлена реакционной и белогвардейской. Русское крестьянство несло на себе главное экономическое бремя большевистского государства, стало объектом для выкачивания ресурсов и для строительства советской «империи меньшинств». Тем не менее не только в среде уцелевших представителей старой русской интеллигенции, но и в пролетарско-крестьянской массе сохранились мощные националистические настроения. Сталин умело ими воспользовался в борьбе с Троцким, Каменевым, Зиновьевым и другими «левыми» оппонентами внутри партии. Затем, как обычно поступал Сталин, он резко сменил галс и обрушился на крестьянство и русских «правых» в партийно-хозяйственном аппарате. А в годы Большого террора позаботился о том, чтобы многочисленные противники и критики катастрофической коллективизации были убиты или сгнили в лагерях. Победив русский народ (и поставив на колени украинский и другие «братские» народы), Сталин, действуя по принципу «разделяй и властвуй», поместил русских в  центр советской империи в качестве «старшего брата» над остальными этническими группами многонационального СССР. В реальности Сталин продолжал смертельно бояться русского национализма, видел в нем главную политическую угрозу и продолжал чрезвычайно остро реагировать на опасность «русской оппозиции» своему режиму. В 1949 году он арестовал и расстрелял сотни видных русских, членов партийно-государственного руководства, ставших жертвами сфабрикованного «ленинградского дела»: их вымышленное преступление было в намерении отделить «Россию» от СССР. Сталину удалось не только обезглавить русский национализм, но и кооптировать русских в свой грандиозный имперский проект: пропаганда и писатели превозносили имперскую политику царизма, особенно Петра и Екатерины, в то время как сталинское репрессивное государство выжимало из русского (а также украинского и любого другого) крестьянства последние соки. Еще долго после смерти вождя националистически настроенные русские интеллигенты в среде историков, писателей, художников продолжали воспевать его «великие» деяния, особенно выделяя превращение отсталой крестьянской страны в ядерно-ракетную сверхдержаву и «освобождение от еврейского засилья». Националисты в эмиграции убедили себя, что сталинская тирания — необходимое зло, единственный способ модернизации и возрождения великого российского государства.

В годы оттепели в Советский Союз вернулись некоторые русские эмигранты, привезя с собой багаж продуманных на чужбине нацистских идей. Одним из них был Александр Казем-Бек, столкнувшийся в 1957 году на страницах «Литературной газеты» с Эренбургом. Выходец из знатного дворянского рода и «глава» созданного в Мюнхене в 1920-е годы профашистского движения «младороссов», Казем-Бек в первые годы эмиграции выдвигал идею трансформации Советского Союза в «Союзную Российскую империю», с царем во главе и с советами в качестве исполнительной власти пролетариата. Царь, как считал Казем-Бек, освободит народ от «ига красных и желтых паразитов», то есть от евреев и азиатов. Другой знаменитый возвращенец, Василий Шульгин, еще до революции был видным монархистом и идеологическим антисемитом, ярым врагом либеральной и социалистической интеллигенции. Как один из членов Государственной думы, Шульгин в феврале 1917 года принял отречение царя Николая II, а затем и его брата Михаила. Во время Гражданской войны Шульгин выступал за «белую идею», но в конце концов пришел к выводу, что Российская империя и монархия исчезли безвозвратно и что ленинский режим парадоксальным образом стал единственной и последней возможностью для возрождения Российской империи. Арестованный агентами НКВД в Югославии в 1944 году, Шульгин был отправлен в лагерь, но в 1956 году был освобожден. Ему позволили поселиться во Владимире и даже пригласили в качестве гостя на съезд КПСС в 1961 году. Казем-Бек и Шульгин стали вдохновителями и наставниками так называемых правых в среде интеллигенции.

В годы оттепели сталинисты, печально известные своим участием в кампании борьбы с космополитизмом, продолжали играть роль патриотов, защитников русской культуры от западных влияний и его агентов. В литературном мире центром таких «патриотов» стал Союз писателей РСФСР, учрежденный с разрешения Хрущева в декабре 1958 года. Печатными органами этого Союза стали еженедельная газета «Литература и жизнь» и ежемесячный журнал «Наш современник». Ведущие литераторы правого направления Михаил Шолохов и Леонид Соболев, когда-то талантливые писатели, теперь стали гонителями левого авангарда, продвигали молодых авторов, разделявших их националистические и антисемитские убеждения. Одним из мест, где собирались русские патриоты, стал дом скульптора Евгения Вучетича, идеологического антисемита, не скрывавшего свои взгляды даже в официальной переписке с партийными чиновниками. Националисты взывали к партийному руководству, предупреждая о пагубном «еврейском влиянии» в советском искусстве и литературе. Даже те, кто не имел еврейских корней, но поддерживал левый авангард, например Константин Симонов, были у них на подозрении. В 1964 году журналист из круга Вучетича Иван Шевцов опубликовал роман «Тля», в котором описал борьбу нескольких русских художников-«реалистов» с кучкой критиков-западников, искусствоведов-евреев, сторонников абстракционизма. Главным авторитетом этих людей был персонаж по имени Лев Барселонский, очевидным прототипом которого был Эренбург. Несмотря на топорный стиль и ничтожные литературные достоинства, «Тля» была напечатана после «погрома в Манеже» художников-абстракционистов в 1962 году. Книга получила поддержку низового партийного начальства в России. Тираж в сто тысяч экземпляров немедленно разошелся по «рабочим коллективам», в органах КГБ и армии. Шевцов получил сотни писем поддержки. «Тля» стала первым открыто антиеврейским, антиинтеллигентским, пасквильным романом в истории советской литературы.

У многих представителей старшего поколения русской интеллигенции, воспитанных в либеральной и революционной традиции, опус Шевцова вызвал чувства возмущения и протеста. Одним из них был академик Дмитрий Лихачев, ведущий ученый Пушкинского Дома, Института русской литературы в Ленинграде, получивший известность в начале 1960-х годов как один из главных специалистов по древнерусской литературе и защитник русского культурного наследия, в том числе соборов и церквей, предназначенных для сноса во время хрущевской антирелигиозной кампании. Идея русского патриотизма Лихачева находилась в категорической оппозиции ксенофобии и антисемитизму. Он считал, что Россия всегда была частью европейской культуры, ее цивилизационные корни восходили через Византийскую империю к Древней Греции и Риму. Как и русские философы, высланные за границу в 1922 году, Лихачев мечтал о слиянии лучших традиций европейской культуры с русской «духовностью» — для него идеальным синтезом было православие, очищенное от темного наследия самоизоляции и обскурантизма, обращенное к отдельной личности и высокой культуре. Во время оттепели Лихачев и другие слависты начали выезжать на конгрессы за границу, возобновили нарушенные научные связи и переписку с западными коллегами. Они мечтали воспитать новое поколение ученых, преданных дореволюционной русской культуре, отвергавших синтез сталинской великодержавности и националистической мифологии.

Но таких наставников, как Лихачев, было мало. Вместо того чтобы эволюционировать в том направлении, на которое указывали высланные из России мыслители, ряд русских интеллектуалов сделали ставку на совсем иной тип русского национализма. Они были намного умнее и образованнее, чем Шевцов. От предшественников сталинской поры и от вернувшихся, но оторванных от новых реалий эмигрантов их отличало многое. Прежде всего они были из того же поколения, а иногда и социального круга, что и их антагонисты на левом фланге. Эти националисты прошли войну с Германией, потом учились в университетах Москвы и Ленинграда, стали частью новой плеяды профессионалов — ученых, инженеров, писателей, журналистов. Обнаружив, что многие места в их профессиях заняты «космополитами», они поддержали сталинские кампании, а затем примкнули к сталинистам-антисемитам, таким как Вучетич. Про них можно сказать, что они были «антисемитами по расчету». У этого нового поколения русских патриотов было множество друзей, приятелей и сторонников в аппарате партии, в КГБ, комсомоле и других ветвях советской правящей бюрократии. С левыми от культуры они вступили в схватку за право называться русской интеллигенцией. Результатом стала борьба за культурную гегемонию, которая нередко выходила из-под контроля государства.

Оппоненты с левого фланга в своих мемуарах и оценках часто говорили об этих правых как о выслужившихся людях из крестьянской среды, лишенных общей культуры, с каким-нибудь изъяном в биографии. Как иначе, думали они, можно объяснить, что Владимир Солоухин, вовсе не циничный карьерист и достаточно литературно одаренный человек, оказался не вместе с левыми? Кроме Солоухина в этом же ряду можно назвать талантливого писателя Юрия Бондарева, ветерана войны, чьи повести и романы о военном и послевоенном времени шли наперекор официальной «лакировочной» литературе и пользовались в начале 1960-х огромной популярностью и уважением читающей публики. Другими получившими университетское образование молодыми русскими националистами были Вадим Кожинов, Станислав Куняев, Олег Михайлов, Сергей Семанов, Виктор Петелин и Виктор Чалмаев. Многие из них выросли вдали от культуры и мифов петербургской и московской интеллигенции. Родившись в деревне или провинциальных русских городах, в столицах они чувствовали себя маргиналами и создали собственный круг и свою среду.

В годы оттепели молодые русские националисты не имели еще своей идеологии, они публиковали первые романы и стихи в духе «искренности в литературе». Самые яркие идеологи русского национализма были выпускниками МГУ и ЛГУ, политически разбуженными антисталинским докладом Хрущева, романом Дудинцева и другими потрясениями 1956 года. Но постепенно их культурные и идеологические ориентиры разошлись с формировавшимся «левым» авангардом. Они не были стилягами, не слушали американский джаз и не преклонялись перед американской мечтой. Ослабление железного занавеса и выезды на Запад производили на них сильное впечатление, но лишь усиливали их ощущение отчужденности и раздражения. Их увлекали не романы Хемингуэя, Ремарка и другая западная литература, а работы забытых русских философов и писателей. Кое-кто из них восхищался поэзией Пастернака, но порожденная утонченной космополитической средой духовность героя его романа оставалась им чужда. Они также искали виновных в трагическом прошлом России, но находили ответы не у Ленина, а у Достоевского, особенно в его полузапрещенном «Дневнике писателя», в котором этот убежденный русский националист обрушивался на евреев, поляков, немцев, французов и других врагов православия. Другой важной для них книгой стали «Окаянные дни» Бунина, в которой будущий нобелевский лауреат возлагал на Ленина, Троцкого и евреев вину за красный террор и разрушение России.

Многие из «правых» стали тянуться к православию, несмотря на свое атеистическое воспитание и членство в коммунистической партии. Их до слез трогали силуэты русских церквей и монастырей, уцелевших после сталинского и хрущевского атеистического разгрома, старые кладбища, византийская литургия и церковная музыка. Родившийся в большой крестьянской семье в Рязанской области ветеран войны, выпускник МГУ и будущий идеолог русского национализма 1960-х годов Михаил Лобанов вспоминал, что впервые зашел в церковь из чистого любопытства. Но постепенно он понял, что православие — сердцевина его личности. В конце 1962 года он испытал «второе рождение», катарсис и пришел к православной вере. Хрущевский воинствующий атеизм и новая волна разрушения церквей вызвали ярость у него и других русских патриотов.

Для националистически настроенной русской творческой интеллигенции отправной точкой в поисках идентичности были не столько выезды на Запад, сколько путешествия по заброшенным и полунищим русским деревням Севера и средней полосы. Угнетение крестьянства в годы сталинизма привело к поразительной сегрегации — почти апартеиду — между городом и деревней. Переезжавшие в Москву и Ленинград крестьянские дети поначалу стремились «сжечь мосты» и забыть о своем происхождении. Их простонародная речь и деревенские манеры вызывали у утонченных горожан пренебрежительное, а то и презрительное отношение. Однако в 1950-е и в начале 1960-х это отношение стало меняться. Новые горожане перестали стесняться своих крестьянских корней и начали испытывать чувство вины при виде нищеты и упадка своего «отчего дома» в деревне. Звездой новой волны русских националистов начала 1960-х годов стал молодой художник Илья Глазунов. Он родился и вырос в Ленинграде, но корни семьи уходили в прибалтийское немецкое дворянство, купечество и промышленную буржуазию. В отличие от большинства молодых интеллигентов, открывавших Маркса и Ленина в поиске «истины», Глазунов ненавидел советский режим и марксизм-ленинизм всеми фибрами души. Он был одним из первых молодых образованных интеллигентов, кто вышел на контакт с реэмигрантами Казем-Беком и Шульгиным. Его жена Нина Виноградова-Бенуа, родственница видного художника и искусствоведа Серебряного века Александра Бенуа, была патриоткой дореволюционной России. Супруги путешествовали по русским деревням и древнерусским городам, которые в те годы лежали в полной разрухе и руинах, собирали и реставрировали старые иконы, спасая их от гибели, и пропагандировали русское религиозное искусство. В годы государственного атеизма и увлечения многих интеллектуалов западным авангардом такое поведение было ярким проявлением инакомыслия. Художественный талант Глазунова был весьма скромным, но он умел прекрасно налаживать связи и находить поддержку среди сочувствующих его искусству чиновников. Еще будучи студентом Ленинградского института живописи, скульптуры и архитектуры, он добился для себя персональной выставки в Москве. Вскоре Илья и Нина переехали в столицу, где обзавелись влиятельными друзьями. Глазунов стал известен не только в кругах комсомольского и партийного начальства, где его религиозные сюжеты резонировали с их крестьянским детством, но и среди западных коммунистов, которым очень нравилась глазуновская живопись в «русском стиле». В 1961 году Михаил и Раиса Горбачевы вместе с делегацией итальянских коммунистов пришли в квартиру-студию Глазунова смотреть его картины и ушли убежденными поклонниками его таланта.

Оказавшись 26 декабря 1962 года на партийном совещании о будущем советского искусства и литературы, Глазунов воспользовался атакой Хрущева на абстракционизм и обратился к партийному руководству и собравшимся чиновникам от культуры с яркой программой возрождения русского культурного наследия и самосознания. Он говорил, что советская молодежь устала от дидактики, штампов и слащавости соцреализма и по этой причине обратилась в поисках нового к западной культуре и искусству. Главная проблема, которую обозначил Глазунов, состояла в «оторванности русских от своих корней». Единственным барьером на пути западного влияния и нигилизма, считал художник, было возрождение русской национальной культуры, реставрации русских исторических памятников и церквей. Символическим гвоздем этой программы, согласно Глазунову, должно было стать восстановление грандиозного храма Христа Спасителя в центре Москвы. Храм, построенный всем народом в память от избавления от наполеоновского нашествия, был взорван в 1931 году согласно сталинскому плану реконструкции Москвы, но вину за это варварство русские националисты возложили на еврейское влияние в кремлевском руководстве. Выступление Глазунова было вопиющим контрапунктом хрущевской атеистической кампании, но зал встретил его слова громом аплодисментов.

Партийным идеологам, которым нравились картины Глазунова, приглянулась его идея — она казалась противоядием абстрактному искусству андеграунда. В 1963 году по официальному приглашению итальянской компартии Глазунов поехал со своими работами в Италию. Там он критиковал модернизм и выступал за «восстановление русского искусства», основанного на «национальных ценностях». Не спрашивая разрешения у посольских чиновников, художник организовал в Италии выставку своих картин — она стала сенсацией. Глазунов был первым «правым», которому удалось стать международной звездой. Ему, как и Евтушенко, позволяли выезжать за границу и участвовать в советской «народной» дипломатии.

Публично высказанный призыв Глазунова к восстановлению русских церквей имел большую поддержку в среде градозащитников — тех историков, архитекторов и других интеллигентов, которые протестовали против хрущевских планов сноса и застройки исторического центра Москвы. Почти весь Арбат был уже намечен московскими властями для сноса и возведения на его месте широкого проспекта, ведущего от Кремля к загородным правительственным дачам. Грозящее исчезновение исторического района, воспринимаемого многими москвичами как их «малая родина», на время объединило многих антагонистов в интеллигенции, возникло движение сопротивления, и пошла волна обращений к правительству. Сотни художников, архитекторов, ученых, историков выступали с протестами против варварского разрушения исторической московской застройки, московских «сорока сороков» церквей, ретивыми партийными чиновниками и амбициозными архитекторами-новаторами, поклонниками Корбюзье и других западных архитекторов. В адрес властей шли обращения с требованиями «остановить преступный нигилизм по отношению к нашему культурному наследию». Авторы обращали внимание на контраст между вандализмом в отношении русского наследия и тем, с какой бережностью относились к охране подобных объектов в Грузии, Прибалтике и других нерусских республиках СССР. «Строительство религиозных зданий, — говорилось в одном из таких обращений, — было для наших предков единственным способом увековечить свой труд и своих героев. Мы должны быть не „Иванами, не помнящими родства“, наоборот, должны вести себя как „дети, заботящиеся о своих родителях, как рачительные хозяева, должны использовать эти памятники в нашем патриотическом и эстетическом воспитании“.

Глазунов стал одним из общепризнанных лидеров градозащитного движения. О его идеологических взглядах тогда мало кто знал и догадывался. Владимир Солоухин в своем автобиографическом романе-исповеди «Последняя ступень» писал, какое громадное воздействие на него оказали Глазунов и его жена Нина. В конце 1950-х Солоухин оставался еще советским патриотом и верил хрущевской риторике о «возвращении к подлинному ленинизму». Глазунов «открыл ему глаза» на уничтоженные революцией огромное богатство и потенциал имперской России. Он также привел его к мысли, что монархия — единственная «органическая» и естественная форма правления в России, в отличие от социализма или демократии западного толка. «Нам с детства промывали мозги, — пишет Солоухин, — внушая мысль, что Россия была самой отсталой и жалкой страной на свете, самой бедной и самой невежественной. Но из книг и статей, которые давал мне читать Глазунов, я понял, что это была могущественная, технически развитая, культурная, процветающая страна». Солоухин начал задаваться вопросами: зачем понадобилось разрушать эту страну и уничтожать ее крестьянство? кто это сделал? В кругу друзей и верных учеников Глазунов неустанно поносил Ленина, Троцкого и большевистскую революцию. Один из его студентов писал в дневнике в августе 1963 года: «Я не знаю никого другого, кроме Ильи Глазунова, кто бы так говорил о Ленине и его „банде“, причинивших бесчисленные беды России. Бронштейн-Троцкий, Свердлов, Сталин и стоящий ныне у власти Хрущев — все они, по глубоком убеждению Глазунова, — слуги дьявола».

Русские националисты прониклись к Хрущеву той же ненавистью, как и их недруги на левом фланге зарождающейся интеллигенции. Националисты с презрением относились к попыткам партийной бюрократии «консолидировать» противостоящие друг другу круги «советской интеллигенции». Чиновники ЦК, в свою очередь, быстро дали понять чересчур рьяным «русским патриотам», что они должны действовать по указанию партии, а не по своему усмотрению. Для партийного руководства было важно сохранить хорошие отношения с западными компартиями, и это соображение побуждало ЦК остановить тех, кто хотел похоронить культурный андеграунд и выкорчевать «сионистские тенденции» в рядах интеллигенции. Чтобы сбить волну в западной печати о новом антисемитизме в СССР, партийное руководство запретило дальнейшие публикации антисемитской литературы, подобные гнусному роману Шевцова. Русские националисты расценили это по-своему: пришли к выводу, что советский режим потакает сионистским элементам в их борьбе с «подлинно» русской интеллигенцией. Они тем не менее готовили реванш. Наряду с легализацией движения за сохранение исторических памятников в России «правые» смогли взять под свой контроль редакцию журнала «Молодая гвардия», на страницах которого в течение последующих нескольких лет будет готовиться идеологическое наступление против «космополитических» тенденций в литературе, искусстве и общественной жизни.