Одного архитектора недостаточно

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Александр Дуднев, Константин Гудков. Москва на стройке. Полный каталог архитектуры 1917–1941. М.: Музей современного искусства «Гараж», 2026. Содержание

Этот раздел мы посвятим обсуждению того, как переключить нашу оптику с рассмотрения очень узкого круга акторов (архитекторов и чиновников) на других создателей архитектуры. Но для начала рассмотрим главных героев искусствоведческих исследований — архитекторов.

В позднесоветское время Селим Хан-Магомедов старался собрать общую картину авангардного движения и нарисовать коллективный портрет художественных школ. Два тома его opus magnum «Архитектура советского авангарда» посвящены проблемам формообразования и социальным соответственно — при этом второй том предсказуемо практически неизвестен. Еще три тома включают исследования работы конструктивистов, рационалистов и супрематистов. На рубеже 2000–2010-х гг. происходит не только описание, но и оценка, и стратегия валоризации логически подразумевает и конструирование «личных брендов» архитекторов и художников. Хан-Магомедов с коллегами провели что-то вроде посмертного конкурса: «были тщательно проанализированы вклады мастеров русского художественного авангарда, которые могли бы реально претендовать (курсив наш. — А. Д., К. Г.) на отдельную творческую монографию». В серию «Творцов авангарда», подразумевавшую «небольшие по объему книги», планировалось включить от 50 до 100 персоналий. Фактически вышло порядка 30 книг. Конструируемая иерархия закрепляется в особой серии «Кумиры авангарда» — это уже полноценные монографии в твердых белых обложках (вышло 6 книг). В иерархии Хан-Магомедова выделяются «мастера экстра-класса» (они же «мастера ренессансного типа»), которые не ограничивают себя какими-то конкретными сферами творчества. Искусствовед Александр Лаврентьев, коллега и соавтор Хан-Магомедова, вспоминает в послесловии к книге о Клуцисе, которую ему пришлось закончить за автора из-за его кончины: «Принцип утверждения приоритета того или иного автора всегда был важен для Хан-Магомедова, особенно приоритета в разработке стилевых направлений, оригинальности художественного языка, пространственно-компоновочной изобретательности».

Примечательно, что в отношении авторства работ за последние 30 лет происходит радикальная трансформация взгляда — если ранее еще встречаются оговорки о том, что роль авторства в 1920-е гг. понималась иначе, чем сегодня, то в 2010-е гг. такие уточнения исчезают. То, что в социалистическом обществе архитекторам могло видеться как совместное творчество и даже намеренный отказ от личного авторства (как в случае с проектом планировки Хавско-Шаболовского поселка), теперь может представляться как потребность в атрибуции и приписке к конкретному автору или списку авторов, степень участия которых видится как важная исследовательская проблема. Сегодня, глядя на творческие поиски в конкурсах 1920–1930-х гг., мы понимаем их через современный капиталистический контекст и видим почти исключительно конкуренцию, вопросы авторского права и приоритета и зачастую упускаем заложенную в них концепцию взаимного обмена идеями и творческих дискуссий, стремительно двигавших искусство вперед. На наш взгляд, публикация как можно большего числа памятников с полной атрибуцией будет служить цели деконструирования модернизирующего взгляда на работу социалистических архитекторов, поможет показать коллективы, работавшие над проектами, выявить не только конкуренцию, но и кооперацию. В своей работе мы пришли к выводу, что, если речь не идет о частном доме, практически невероятно, чтобы в его разработке участвовал только один архитектор. И это обязательное правило для всех крупных и общественно значимых зданий, которые сегодня воспринимаются как шедевры. Мы призываем коллег-исследователей вместе бороться за стандарт публикаций, где будут обязательно упомянуты все известные авторы-участники, а не только один самый звездный. Атрибуция, всегда ограничивающаяся одним автором, как ненаучна, так и неэтична.

Помимо прочего, благодаря такой полной атрибуции мы получаем огромный потенциал для сетевого анализа. Мы надеемся, что наша работа по атрибуции, неизбежная будущая оцифровка фонда дел Союза архитекторов РГАЛИ и выстраивание сетевых моделей вместе положат начало большому прорыву в понимании работы советских архитекторов как творческого сообщества.

Как сформировался сегодняшний подход к биографическому описанию истории архитектуры и какой потенциал есть у альтернативных подходов? Марк Меерович рассматривает себя и свое поколение исследователей и архитекторов как идеалистов и борцов с режимом: «Наше знание сформировано теми, кто возрождал запрещенную историю советского архитектурного авангарда, безоглядно конфликтуя с официальной идеологией. Наши идеи впитаны от наших учителей — реформаторов-шестидесятников, безоглядно веривших в то, что архитектура способна создавать нового человека и улучшать общество». Первый механизм формирования ассоциации между исследователями архитектуры и их героями — миссия восстановления справедливости и реабилитация вычеркнутых из истории имен. Похоже, оппозиция тоталитарной власти от лица репрессированного авангарда, с которым ассоциируют себя многие исследователи, приводит их к ощущению себя в некоем воображаемом сообществе, объединенном через травму стилистического поворота. Это чувство принадлежности к сообществу дает силы идти вперед, однако корпоративная оптика чревата не всегда осознанной ангажированностью и когнитивными искажениями. Она может даже соседствовать с претензией на некую объективность, а авторы, даже если и проговаривают свою политически ангажированную позицию, как Меерович, как правило, не анализируют и не описывают то, какие эффекты на исследования оказывает их позиция.

Союзниками исследователей, взявших на себя труд восстановления памяти о тех, кто оказался забыт по идеологическим причинам, становятся наследники архитекторов. Без их ценнейшего вклада невозможно представить себе историю советской архитектуры 1917–1941 гг. Во многом благодаря их труду и вовлеченности мы имеем возможность изучать Чернихова, Мельникова, Милютина, Шухова, Гинзбурга, Бархина, Явейна, Великовского и многих других. Для наследников естественно ассоциировать себя с родными людьми. Однако тут именно сотрудничество и вклад ученых должны были бы помочь сбалансировать исследовательский процесс, предостеречь от неточностей и не дать уважительной к герою научной работе превратиться в некое подобие агиографии. К сожалению, совместная работа историков архитектуры и наследников обычно приводит к полному слиянию в апологетическом рассказе, оставляющем в стороне сложные вопросы и изобилующем умолчаниями. Этот процесс можно назвать гиперреабилитацией, и, кроме того, это еще один из механизмов конструирования архитектороцентричных текстов. За подобной работой неизбежно будет следовать болезненное развенчание, если исследователи решаются на проверку и деконструкцию построенного повествования, крайней формой чего оказывается открытый конфликт, как например, в случае с Владимиром Шуховым. Конечно, хочется надеяться, что наследники и исследователи будут сотрудничать, не подменяя роли друг друга, а максимально реализуя их потенциал, чтобы отличить доступные только родственнику эмоции и личную память от понятного стремления создать лучшую версию образа родного человека. Работа с историографическим контекстом и профессиональное критическое мышление, на которые способны независимые ученые, будут обращены на совместный исследовательский процесс и не будут восприниматься как личный вызов. Замечательно, что и личной памяти, и семейным рассказам есть место в современной исторической науке.

Множество рассказов об архитекторах 1920–1930-х гг. построены вокруг их действительно имевших место гонимости и нереализованности. В таких рассказах опыт репрессии выступает как одно из достоинств героев, а те архитекторы, которые сотрудничали с политическими и архитектурными властями, репрессировавшими авангард, как будто лишаются одного из аргументов для исследования-коммеморации-валоризации. Нам хотелось бы преодолеть это противопоставление «наших» и «не наших». Мы убеждены, что нам нужны хорошие биографии Каро Алабяна и Аркадия Мордвинова. Прекрасный ориентир — работа об искусствоведе Давиде Аркине, одном из авторов советской архитектурной политики. Пока таких примеров немного — увы, один из наследников Мордвинова рассказал нам, что исследовательница советской архитектуры отказалась от сотрудничества с ним, дав понять, что причина в ее отрицательном отношении к роли и личности Мордвинова. Еще один интереснейший сюжет — биографии тех, кто работал в духе современной архитектуры, но потом перешел в стилистику неоклассики. Теперь это они — те, о ком нужно «вспомнить, что они были»: один из авторов первого московского дома-коммуны на Шаболовке Георгий Вольфензон, один из авторов проекта радикальнейшего второго московского дома-коммуны для Пролетарского района Зиновий Розенфельд и другие.

Важный механизм воспроизводства герметичной оптики, настроенной на архитекторов как единственных достойных внимания акторов, — советская академическая наука и профессиональная организация Союза архитекторов, те иерархические структуры, смыслом существования которых являлось исключение из профессионального сообщества не соответствующих «критериям качества» и политически неугодных. Эта присвоенная себе роль судить, решать, кто достоин и кто недостоин, никуда пока не ушли. Академия в широком смысле слова в России по-прежнему занимает консервативную позицию, не поощряя внимание к другим акторам и процессам, помимо архитектора и его творчества. Мы мечтаем о выставках в Музее архитектуры им. (академика архитектуры) А. В. Щусева, посвященных жилищной кооперации или жителям конструктивистских домов. Но пока роль заказчика и жителей видится лишь как потенциал «искажения», порчи замысла архитектора. Академия стоит на страже «избранности» статуса участника архитектурного процесса. Какие-то исследователи сами являются архитекторами по образованию, и в любом случае и те и другие нередко используют иерархическую корпоративную оптику. С их точки зрения, архитектурный проект — произведение искусства, любое изменение которого в угоду потребностям или возможностям пользователя является искажением.