Ничего не делать как все

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Эдмон и Жюль де Гонкур. Искусство Франции XVIII века. М.: Искусство — XXI век, 2026. Перевод с французского

В 1755 году Латур выставил только одну пастель: портрет мадам де Помпадур в полный рост. Этот портрет, размером 5,5 фута в высоту и 4 в ширину, можно видеть в Лувре.

Одетая в платье из серебристо-белого атласа с рисунком в виде крупных золотых ветвей и букетов из роз и полевых цветов, с широкими кружевными манжетами, приоткрывающими локти, и корсажем, украшенным каскадом бантов нежного бледно-фиолетового цвета, как у лепестков лилового мака, мадам де Помпадур восседает в кресле мануфактуры Бове: ее поза непринужденна, край платья чуть приподнят, и видна нижняя юбка из кружев, а под ней — скрещенные ножки в розовых туфельках на высоком каблуке. Правой рукой она изящным жестом переворачивает лист нотной тетради, которую держит левой рукой, согнутой в локте и опирающейся на фолиант, лежащий на консоли. Волосы маркизы не напудрены. Отведя взгляд от нот, она пребывает в легкой задумчивости, будто прислушивается к чему-то, и на ее губах блуждает полуулыбка. Синие обои за спиной маркизы «разрезает» позолоченная рама живописного панно, изображающего крестьян, идущих по сельской дороге. Подле нее на канапе, поверх другой нотной тетради, покоится гитара с еще трепещущими струнами. На консоли с золоченой ножкой стоят переплетенные в телячью кожу тома, книги, которые постоянно перечитываются, — неизменные друзья. Они всегда под рукой, и по названиям ясно, что питает ее разум. Здесь «Pastor Fido», напечатанный в типографии Эльзевиров в 1659 году; «Генриада», после смерти маркизы проданная под № 721 при распродаже ее библиотеки; III том «О духе законов» и IV том «Энциклопедии». Возле глобуса лежит приоткрытая книга в голубом переплете, на корешке которой можно разобрать название — «Резные камни». С консоли свисает еще не высохший лист с гравюрой. В нижней части гравюры надпись на латыни: Pompadour sculpsit, и дальше: «Изображение, где показан резчик по драгоценным камням и различные инструменты». На полу стоит папка с голубыми завязками, украшенная гербом с тремя башнями, в ней лежат работы самой мадам де Помпадур.

В этом портрете, стоившем Латуру больших усилий и задуманном как шедевр, очевидны все амбиции художника-портретиста. Вместо того чтобы найти подходящий образ и, как Натье, возвести свою модель на Олимп, превратив в мифологический персонаж, Латур изображает маркизу такой, какая она была в жизни, и дарует ей бессмертие, дабы навсегда оставить в Истории. Он заявляет о ней как о виртуозной исполнительнице, вкладывая в руку Помпадур партитуру оперы для Малых апартаментов, и звуки музыки словно замирают у нее на губах. О том, что это фаворитка короля, свидетельствует ее поза, рассеянный и одновременно озабоченный вид, поворот в три четверти, характерный самоуглубленный взгляд, внимание, направленное куда-то в сторону. В улыбке, как будто промелькнувшей в ответ на неясный шум за дверью, — ожидание и надежда на визит покровителя. Но и это еще не все. Порывая с французской традицией, которой следовали все Риго и Ларжильеры, отказываясь от туманных аллегорий, благородных драпировок и помпезных колоннад, от сумрачного и неясного фона, изобретенного, чтобы служить банальным задником всех парадных портретов, Латур осмелился совершить революцию, поместив свою модель в обстановку реальной жизни, среди привычных вещей, соответствующих ее положению. Дабы передать не только физический облик модели, но и ее характер, Латур детально воспроизводит все, что ее окружает, что отвечает ее занятиям. Как и президента де Рьё, показанного в подобающем его чину пышном облачении, в роскошном интерьере, мы видим фаворитку в апартаментах, где она обитает, где все полно ею и определяется ее вкусами: книги, мебель, гравюры — все это очарование и волшебство, оправдывающее ее «царствование». В предметах мебели и аксессуарах, кажущихся лишь аккомпанементом к фигуре Помпадур, явили себя любовь к искусству и свободомыслие, витающие вокруг нее, среди этой изящной обстановки. Новый великий портретист стремился прославить мысли, дела, ум и душу той, кого Вольтер будет оплакивать как философа.

***

По поводу портрета мадам Помпадур существует забавный анекдот, характеризующий Латура. Приглашенный в Версаль, чтобы писать маркизу, художник ответил: «Скажите мадам, что я не выезжаю на сеансы в город». Однако один из друзей Латура убедил его принять приглашение. Тогда художник пообещал явиться ко двору в назначенный день, но с условием, чтобы никто не прерывал сеанса. Представ перед фавориткой, он повторил свое условие и испросил позволения одеться так, как ему будет удобно. Ему было дано согласие. И тут он расстегнул пряжки на туфлях, снял подвязки и воротник, стащил парик и повесил его на жирандоль, вынул из кармана маленький колпак из тафты и надел на голову. В этом живописном одеянии наш гений, или, если вам так больше нравится, наш оригинал, начал портрет. Прославленный художник не проработал и четверти часа, как вошел Людовик XV. Сорвав с головы колпак, Латур воскликнул: «Вы обещали, мадам, что Ваша дверь будет закрыта!» Король от всего сердца посмеялся над нарядом и упреком современного Апеллеса и призвал его продолжить работу. «Я не имею возможности повиноваться Вашему Величеству, — заявил художник, — я вернусь, когда мадам будет одна». В тот же миг он встает и, забрав парик и подвязки, отправляется одеваться в другую комнату, бормоча про себя: «Не терплю, когда меня прерывают!»

Таковы были манеры Латура. Модный художник, он пользовался и злоупотреблял популярностью. Еще ни один мастер, каким бы одаренным он ни был, не заставлял свою эпоху так восхищаться собственным талантом и не позволял себе быть столь капризным. Король, однако, обеспечил художника мастерской, выплачивал ему пенсию и вынужден был сносить его выходки, дабы получить законченный портрет. Так, Латур не завершил пастелей, изображающих дочерей короля, только потому, что хотел наказать их за пропущенный сеанс. Дофина осталась без портрета только потому, что имела неосторожность поменять место проведения сеансов: из Фонтенбло, о котором было договорено, она уехала в Версаль. «Мой талант принадлежит мне!» — гордо заявлял Латур. Самым знатным дамам он выставлял свои условия, заключая что-то вроде договора. И если хотя бы один его пункт оказывался нарушенным, Латур больше не проводил сеансов. Вернуть его было невозможно, и портрет оставался незавершенным. Даже если мастер соглашался брать заказ, он сам, единолично, определял, в какой позе будет сидеть модель, как будут переданы черты ее лица и каков будет цвет кожи. Он отчаянно мстил за своих современников-портретистов, вынужденных идти на муки и подчиняться всем требованиям дам, желающих портретироваться.

В том, что касалось денег, его капризы доходили до настоящей дерзости. Известна история с портретом месье де Ла Реньера. Недовольный своей работой, которая не слишком его вдохновляла, художник попросил о последнем сеансе. В назначенный день финансист послал своего слугу передать Латуру, уже сидящему за мольбертом, что у него нет времени на визит. «Мой друг, — сказал Латур слуге, — твой хозяин круглый дурак. Мне не надо было даже браться за его портрет... А вот твое лицо мне нравится, на нем видна печать ума. Садись туда, я сделаю твой портрет. Говорю еще раз: твой хозяин болван...». — «Нет, сударь, и не думайте об этом. Если я тотчас не вернусь к нему, то потеряю свое место». — «Ничего, я тебя пристрою. Начнем!» И Латур написал его портрет, после чего Ла Реньер прогнал слугу. Тогда художник послал эту работу на Салон. История получила широкую огласку, все хотели познакомиться с умным слугой такого глупого богача, и очень скоро у лакея не было отбоя от предложений, и единственной его заботой стало выбрать место получше.

Был ли этот поступок Латура следствием скуки и тоски от необходимости писать дурака? Или его мучили злоба и зависть к богатству финансиста? Известно, что Латур страдал жадностью. Он был такого высокого мнения о себе и своих произведениях, что становился требовательным и непреклонным, назначая цену, которая, казалось, зависела от состоятельности модели. В 1745 году художник чуть было не поссорился из-за этого со своим близким другом Дювалем де л’Эпинуа. В конце концов портрет последнего был послан на Салон со стихами, начертанными на раме:

Когда-то картина эта родилась от нежной любви,
Но теперь дружба освещает ее своим сиянием.

Мондонвиль был одним из тех друзей, к кому Латур заходил без всяких церемоний. Однако когда дело коснулось портрета его, Мондонвиля, супруги, он уже не мог похвастаться таким же хорошим отношением к художнику. Перед тем, как мастер начал работу, мадам де Мондонвиль призналась, что может истратить только двадцать пять луидоров. После этого Латур усадил ее и написал прелестную пастель. Получив ее, она в полном восторге тут же отсылает художнику деньги, достав их из своей шкатулки и положив в бонбоньерку под слой конфет. Латур оставляет себе конфеты и возвращает деньги. Мадам де Мондонвиль вообразила в том галантность и решила, что он хочет преподнести портрет ей в подарок. Не желая остаться в долгу, поскольку речь шла о вежливости, она в свою очередь посылает Латуру в подарок серебряное блюдо стоимостью в тридцать луидоров, которого, как ей показалось, не хватало в его наборе серебряной посуды. Этот подарок не был принят, точно так же, как и первый. Латур отправил его обратно, поставив мадам де Мондонвиль в известность, что за свой портрет назначает обычную цену в тысячу двести луидоров. И добавил к этому, что не обязан быть обходительным с людьми, которые не придерживаются одного с ним мнения относительно итальянских актеров, чья музыка и комические представления раскололи на два лагеря парижан, приписывающих себе музыкальный вкус.

Возможно, деньги сыграли свою роль и в случае с портретом де Ла Реньера. Латур, кажется, сам распустил слух, что желал бы получить десять тысяч ливров за портреты финансиста и его супруги. Узнав о таких претензиях, месье де Ла Реньер почел за лучшее оставить обе пастели художнику. Однако по прошествии многих лет мастер утомился созерцать две эти физиономии у себя в мастерской и посредством официального извещения потребовал, чтобы Ла Реньер забрал их. Под угрозой судебного разбирательства финансист решился-таки заплатить Латуру четыре тысячи восемьсот ливров — цену, на которую художника уговорили согласиться его друзья Сильвестр и Ресту.

И наконец, приведем любопытные сведения, затерявшиеся в Journal des Arts от 25 нивоза VIII года. Речь идет о цене, назначенной Латуром за известный всем портрет маркизы де Помпадур. В заметке написано: «Возможно, будет кстати напомнить маленький анекдот о портретисте по имени Латур, работавшем в технике пастели. Как только он закончил портрет мадам де Помпадур и „скромно попросил“ за него сорок восемь тысяч ливров, маркиза нашла запросы художника чрезмерными и послала ему двадцать четыре тысячи золотом. Латур в ярости носился по дому, крича об унижении своего таланта. Это продолжалось до тех пор, пока Шарден, соседствующий с ним в галерее Лувра, не обратился к нему, сохраняя хладнокровие, и не спросил, знает ли тот, сколько стоили картины, украшающие собор Парижской Богоматери, среди которых есть шедевры Лесюэра, Лебрена, Бурдона и Тестелена. „Нет“, — ответил Латур. „Ну что ж, считайте: сорок картин, около трехсот ливров за каждую, будет двенадцать тысяч шестьсот ливров... А еще, — добавил Шарден, — каждый из них преподнес в подарок церковному старосте небольшую картину“. Латур ничего не ответил на это».

***

Этот Латур был особенным человеком. Необъяснимая, сложная натура, странное сочетание самых разнородных человеческих качеств. С одной стороны — жестокий, терзающий людей, пользующийся пристрастием эпохи к его портретам, с другой — бескорыстный, великодушный, милосердный. Очень щедрый в раздаче милостыни, он подавал только серебряные монеты. Столь же добрый, сколь раздражительный и капризный. Все перемешано в его натуре: мелкое тщеславие и великая гордость, страсть и хитрость, черты шарлатана и свойства добряка, буржуазность Шардена и аристократизм Вольтера. Он родом из Сен-Кантена и принадлежит XVIII веку — эпохе Руссо и месье де Монтиона.

Вернувшись из Лондона, Латур почувствовал себя независимым, свободным гражданином. При дворе он слыл человеком, не умеющим вести себя в обществе, брюзгливым с «великими мира сего», дерзким с богатыми. Словно перевоплотившись в Дюкло, он выступает в роли крестьянина с Дуная: принцам преподносит, будто в назидание, брошюру аббата Куайе под названием «Отечество»; маршала Саксонского упрекает в том, что его слава зиждется на костях и крови. Непоседа, большой любитель чтения, вечно перепачканный краской и полубольной от напряженной работы и чтения, фрондер и смелый любитель покритиковать политические события, он «улаживает» судьбы Европы со своими моделями во время сеансов. Рациональный человек, создавший сам для себя реальную картину мира, куда были включены искусство, религия и медицина; человек, одержимый маниакальными идеями, ничего не делающий как все, всегда желающий выделиться — таков Латур. Среди его чудачеств было, к примеру, и такое. Он предлагал угадать, каким способом однажды добрался из Парижа в Пасси к месье де Ла Поплиньеру, если ни в карете, ни на лодке, ни на лошади, ни на осле, ни пешком, ни вплавь... Оказывается — прицепив свою лодку к судну, которое отбуксировало ее! Каков оригинал!

Будем, однако, справедливы к эксцентричности Латура. У него она оправданна, простительна и облагорожена возвышенностью его души, необычностью характера, высокими устремлениями человека и художника, его ощущением великой миссии искусства, чьи ценности он утверждал, учрежденными им премиями и благотворительной деятельностью. В XVIII столетии он единственный показал пример исключительной скромности, отказавшись от ордена Святого Михаила и от дворянства, полагавшегося кавалерам этого ордена.