Неприрученная мысль и разум структуралиста

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Фредрик Джеймисон. Годы теории. Французская мысль от послевоенного времени до наших дней / Под редакцией Карсона Уэлча. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с английского Дениса Шалагинова. Содержание

Соссюр в Бразилии
Леви-Стросс

Мы здесь имеем дело с непростым материалом, и я это понимаю. Но помните: наша задача — не столько разобраться в нем досконально, сколько выделить и схематично описать. Имена и номера всех игроков. Я приводил вам пример путешествия, в ходе которого вы останавливаетесь на один день то в Риме, то в Неаполе и, конечно, толком ничего не видите, но по крайней мере вам известно из путеводителя, в каких четырех церквях в Риме находится Караваджо. Так что, если вы им заинтересуетесь, в следующий раз вы будете знать, где искать. Конечно, знать, где находится Караваджо, церкви и так далее, важно. Это слегка напоминает и нашу ситуацию — особенно в том, что касается структурализма, который постоянно пытается исполнить свое бессознательное желание стать наукой. Одна его часть будет называть себя семиотикой. Другая — нарратологией. И конечно, Леви-Стросс уже создал науку — антропологию. Разумеется, он ее создает своим способом, так что антропология Леви-Стросса отличается от других ее разновидностей. Наука вечно изобретает термины, и я признаю, что они могут сбивать с толку, особенно когда рифмуются друг с другом, то есть когда включается парадигматическая ось и мы находим субституты, субститутивные имена, языки. Их может быть очень много, и, возможно, в прошлый раз я смутил вас, свалив все это в одну кучу.

Здесь я пытаюсь составить карту и рассказать вам историю всего этого. Я уже говорил вам, что это история постепенного сокращения изучения действия и свободного выбора и движение к изучению великих сил и, наконец, институтов, которые затмевают индивидуальное действие. Думаю, это характерно для истории всего периода — начиная с послевоенного времени до поворотного, на мой взгляд, момента в 1980 году и заканчивая нашим временем, но, конечно, если говорить о нашем времени, я необязательно поддерживаю какую-то конкретную версию его описания. Вот какую историю мы обсуждаем.

Этим не исчерпываются мои попытки создать исторический нарратив об этом периоде, но все это наводит на мысль о том, почему нарратив важен, — ведь очень трудно представить историю без исторического нарратива. История — это историческое повествование. Это не факты. Или скорее да, это факты, но факты, организованные в нарратив. Артур Данто, ставший впоследствии арт-критиком и художником, написал серию философских монографий, в одной из которых он утверждал, что историю всегда можно превратить в нарратив. В истории вы всегда о чем-то рассказываете. Затем пришел Хейден Уайт, попытавшийся классифицировать различные виды историй (stories), которые можно рассказать об истории (history) (по крайней мере, можно было в XIX веке). Их было четыре — комедия, трагедия, роман и ирония*, и Уайт снабдил их дополнительными наворотами в книге под названием «Метаистория», которую вам всем следует прочитать, а категории для нее он позаимствовал (как минимум частично) у Нортропа Фрая, чью «Анатомию критики» вам также следует прочитать. Вы можете сказать: разве это философия? Да, я думаю, здесь задействованы философские категории. Думаю, это движение через Леви-Стросса к проблемам нарратива — философский вопрос. Философия была присвоена, утянута, уведена в сторону логики и науки. Как будто философия может иметь дело только с причинами. Что ж, причины — это тоже нарративы, и, когда мы дойдем до Альтюссера, мы рассмотрим этот момент подробнее. Но вопрос о нарративе ставится по-разному, причем даже в повседневной речи. Если вы умеете пользоваться компьютером (я в этом не слишком хорош), вы можете проследить историческую статистику использования того или иного термина. Она восходит к ХХ веку, но вроде как работает и с более ранними текстами, так что можно получить общее представление о том, когда был придуман термин и как часто он применяется. Скажем, у нас есть очень интересная книга, появившаяся как раз в тот момент, когда весь язык транснациональных корпораций был поглощен куда более распространенным термином —  «глобализация». Думаю, здесь необходимо провести своего рода историко-политическую лексикологическую процедуру, потому что вытеснение одного термина другим происходит небеспричинно, существует необходимость, хотя эта необходимость может быть ложной. По крайней мере, есть идеологическая потребность, которая может быть реальной или ложной. Она всегда воображаемая, но оставим это в стороне. Итак, термин «глобализация» начинает замещать все эти транснациональные вещи, и поэтому число его упоминаний значительно превышает число упоминаний других терминов. Готов поспорить на что угодно (хотя в этом нет необходимости), что наступает момент, когда слово «нарратив» становится важнейшим в повседневной речи. До этого люди спорят о фактах, о причинах. Но наступает момент, когда в газетах вдруг начинают писать: «Вот такой-то нарратив. А вот такой-то и такой-то».

Вопрос о нарративе куда важнее простого изменения интеллектуальной моды. Но я лишь хочу показать вам, что философии нарратива возможны. Не уверен, что они представляют большой интерес, но теории нарратива, безусловно, тоже существуют, и выход проблемы нарратива на первый план значим в историческом отношении — особенно для нас, ведь она возникла во Франции на основе семиотики и структурализма, а затем перекочевала в другие дисциплины. Скорость этого процесса зависит от степени ригидности других дисциплин. Темпы неравномерны, и я даже не буду гадать, как это происходит. Очевидно, что, раз Леви-Стросс был антропологом, в его дисциплине это происходит очень быстро и возникает нарративная или культурная этнография. Этнография — то же, что и письмо, когда вы записываете свой опыт пребывания в том или ином обществе. Здесь важна книга 1986 года «Написание культуры» Джорджа Маркуса и Джеймса Клиффорда. Когда в антропологию вбивают этот последний гвоздь, окончательно формулируя важность нарратива, дисциплина претерпевает всевозможные изменения. Другим наукам потребуется больше времени.

На прошлой встрече мы говорили о лингвистике. Я предложил вам ряд разрозненных характеристик структурной лингвистики. Но я отнюдь не претендую на создание полной картины —  я лишь описываю ее как некий скрытый источник или искру, которая повлияет на разнообразные дисциплины — посредством структурализма, а в некоторых случаях и сама по себе. Мы говорили о метафоре и метонимии у Якобсона; отложим пока эту тему: она вновь заявит о себе у Лакана, и мы вернемся к ней, когда доберемся до него. Затем мы поговорили о двойной артикуляции. Это учение об уровнях. Дело в том, что в самом языке есть как минимум два уровня: уровень слов и уровень звуков, и поверх них в качестве третьего уровня могут выступать значения, но лингвисты работают не с этим. В первую очередь они работают с фонетикой, абсолютно уникальными звуковыми системами каждого языка. Затем идет уровень фонемики, которая занимается тем, как эти звуки складываются во внятные слоги. Эти уровни существуют в каждом языке, и порой они довольно сильно друг от друга отличаются. Есть такие звуковые образования, которые мы, носители английского языка, даже не можем понять, не говоря уже о том, чтобы артикулировать, и наоборот. Наконец, есть уровень семантики или синтаксиса. Итак, двойная запись означает, что существуют как минимум два уровня, на которые необходимо обратить внимание.

Теперь я хочу сказать, что Леви-Стросс работает с двумя уровнями. Те из вас, кто интересуется марксистской критикой, знают, что всегда есть два уровня: надстройка и базис. Данный текст является частью надстройки, и марксистская критика, как правило (это очень широкое обобщение), будет пытаться соединить этот уровень с нижестоящим: классовыми или производственными реалиями; и действительно, у самого марксизма есть два кода для этих вещей. Один — код социального класса и классовой борьбы; другой — код капиталистического производства. Это тоже своего рода уровни. Я думаю, что на самом деле они альтернативны, но их взаимосвязь также требует артикуляции.

Время от времени Леви-Стросс думает, что он марксист. Он так и говорит. И каждый год он перечитывает «Восемнадцатое брюмера» — самый диалектически ослепительный из текстов Маркса, вы все должны его прочитать. Леви-Стросс верит в надстройки и базисы. Он говорит, что его работа — вклад в теорию надстроек. Пара понятий, к которым он постоянно отсылает, несколько иная — природа и культура. Это тоже двойная запись; вы берете что-то на первом уровне и превращаете в нечто на втором. Сам Леви-Стросс говорит, что это не строгое разграничение. Верим ли мы в природу? Что мы под ней понимаем? Не будет ли природа всегда составлять часть надстройки, то есть культуры? Наша идея природы — это идея, существующая в культуре. Так и должно быть. Когда пигмеи думают о бескрайнем лесе, то воспринимают его как часть природы, но, конечно, лес — это их культурная и религиозная идея. Она не так уж важна. Как мы увидим через минуту, важным для Леви-Стросса является родство.

Я бы сказал, что творчество Леви-Стросса делится на три периода, и у него есть замечательная книга «Tristes Tropiques» — и правда печальная. Она о постепенном разрушении. Этот мотив проходит через все творчество Леви-Стросса, и в его эстетике тоже заметно, что вещи разрушаются. Это важно для антрополога. Социологи работают с современными городами, современными обществами. Антропологи имеют дело не просто с обществами племенными, но с обществами исчезающими, исчезающими вместе со своими языками. Кажется, Леви-Стросс говорил, что, когда он только начинал писать свои книги, на Земле существовало две тысячи различных языков, но сегодня, возможно, осталось всего несколько сотен. Различные этнические группы — некоторые из них, те, что обладают достаточной социальной силой, —  пытаются восстановить свой язык; они пытаются создать школы, в которых преподают как доминирующий язык, так и родной. Конечно, государство порой подавляет эти языки и заставляет людей говорить на доминирующем языке, но сегодня к этническим группам относятся терпимо, и у нас есть ощущение, что самоопределение этих групп признано, по крайней мере формально.

Я читал о языке, на котором говорит лишь одна старушка. К ней приезжает антрополог-лингвист, отчаянно пытающийся составить словарь и грамматику этого языка, прежде чем он исчезнет вместе с ней. Конечно, это напоминает сказания об Иши, к которым здесь отсылает Леви-Стросс. Мой коллега в Дьюке Орин Старн написал книгу об Иши под названием «Мозг Иши». Иши был коренным американцем. Его обнаружили, когда он бродил в одиночестве неподалеку от Беркли где-то в начале XX века; Иши привели к Крёберу, очень известному антропологу и, кажется, заведующему кафедрой антропологии в Беркли (для тех, кто интересуется научной фантастикой или литературой в целом: Крёбер — отец Урсулы Ле Гуин, чьи работы разворачиваются именно вокруг этих вопросов, утопий жизни коренных американцев, и это утопии другого рода). Так или иначе, выяснилось, что бедняга Иши — последний из своего племени. Больше никого в живых не осталось. Никто больше не говорит на его языке. Не на ком жениться. Он совсем один. Крёбер забирает его к себе на кафедру, устраивает на проживание, находит ему занятие. Прожил Иши недолго. Этим событиям посвящена очень грустная книга — «Иши в двух мирах», — написанная женой Крёбера Теодорой*.

Именно такой грустью и пропитана книга Леви-Стросса, в которой он, однако, пытается сделать очень многое. Он рассказывает о собственном становлении, о своей первой большой антропологической экспедиции в Бразилию, в Сан-Паулу, в 1930-е годы. Сан-Паулу — крупнейший город Нового Света, о котором североамериканцы мало что знают. Леви-Стросс также был фотографом — недавно вышли две замечательные книги его фотографий, на которых запечатлен Сан-Паулу 1930-х годов. Это удивительно ностальгично. А еще там много портретов племен, с жизнью которых Леви-Стросс соприкасался в течение тех месяца или двух, которые ему удалось посвятить полевой работе.

Что ж, если вы антрополог, то, предположительно, занимаетесь полевой работой. До этого антропологи просто опирались на отчеты миссионеров, но у них было не так много материала для работы. Поэтому Леви-Строссу всегда ставили в вину, что он создает невероятные монументы антропологического исследования на основе одного-двух месяцев работы в поле. Но, очевидно, такова особенность интеллекта Леви-Стросса и его, можно сказать, самонадеянности. Он все осмысляет и теоретизирует. Например, два типа вееров в определенном районе Бразилии делают из двух различных видов пальм. Как устроены эти предметы? Для чего они нужны? Они приводят вас к другим вопросам. Соответствует ли каждый из этих вееров определенному социальному уровню? Леви-Стросс всегда размышляет. Многих из вас заинтересовало сравнение с Файр-Айлендом. Леви-Стросс путешествовал по Соединенным Штатам, и кто-то отвез его туда, гендерные особенности Файр-Айленда стали своего рода символической системой. Итак, у вас есть ум, постоянно придумывающий теории, и порой эти теории возмутительны, как признает сам Леви-Стросс. Он говорит: «Послушайте, они хотят, чтобы я читал один и тот же курс снова и снова. Но я так не могу. Я не могу интересоваться тем, чем занимался в прошлом году». Но если ему везет, то каждый новый интерес ведет его к очередным проблемам в исследуемой области, а значит, позволяет возводить все более сложные теоретические конструкции. В его работах рассыпана масса беглых, но при этом поистине блестящих обобщений, особенно в плане эстетики, и, возможно, мы упомянем некоторые из них.

Итак, «Tristes Tropiques» — замечательная автобиографическая книга, суммирующая все интересы Леви-Стросса. Она потрясающе изящно написана, в необыкновенном, весьма старомодном стиле. Это изысканнейший старомодный французский. Здесь также содержится ключ к своеобразному антимодернизму Леви-Стросса. Как он, с его преданностью прошлому, может быть модернистом в художественном отношении, наблюдая за тем, как это прошлое разрушается? Или даже аналитиком современного мира? Постоянная деградация угнетает его. В Бразилии, например, он отмечает, что многие города во внутренней части страны (заселить эти районы — большая проблема для бразильцев) заселяются только за счет речного транспорта. Затем его внезапно сменяют автомагистрали. И тогда те города истощаются, становятся призраками, а где-то возникают новые. Стало быть, внутренняя Бразилия неотделима от постоянного пополнения числа городов-призраков на фоне повсеместного появления новых городов. Этот процесс протекает в бразильской Бразилии, а не в Мату-Гросу или Амазонасе, или в областях, которые населяли коренные народы.

Итак, вернемся к трем этапам карьеры Леви-Стросса. Первый этап — гораздо более ортодоксальная антропология, занимающаяся проблемами родства. Родство для него — основа антропологии. Во всех племенах мира — от Индонезии до Сибири, от Австралии до Бразилии — существует множество систем родства. Как свести все это к единой системе законов? Что ж, он считает, что ему это удалось. И здесь не обошлось без значительной доли математики. Если вы хотите прочитать подробный отчет об этом (подготовленный другим нашим персонажем), обратитесь к длинной статье Симоны де Бовуар о родстве. Статья вышла в конце 1940-х годов; журнал Les Temps Modernes поручил Бовуар написать рецензию на некоторые недавние работы. Симона де Бовуар была серьезным человеком и, взявшись за это дело, посвятила ему несколько месяцев. Она подготовила длинное эссе, с которым можно ознакомиться и которое включает в себя ее отзыв. Сартр также вскользь обсуждает Леви-Стросса в «Критике диалектического разума»; в общем, с работой последнего приходилось считаться. Не переживайте: мы не будем вдаваться в подробности. Но фундаментальную роль здесь играют несколько категорий, которые всплывают снова и снова: экзогамия и эндогамия. Вы знаете, что такое моногамия и полигамия, а значит, знаете, что такое экзогамия и эндогамия. Экзогамия означает, что вы не можете вступить в брак с членом своего племени. Если пойти дальше, то вы не можете жениться на сестре или брате. Эндогамия означает, что вы можете жениться только на членах своего племени, клана, какой бы ни была система отношений. Таким образом, родство будет зависеть от противопоставления экзогамии и эндогамии. Оно также будет зависеть от одной из великих утопий конца XIX века, как для марксистов, так и для левых в целом, — а именно от матриархата, в который люди сейчас не очень верят. Существовало ли когда-либо матриархальное общество? Что ж, несложно понять, как это повлияет на системы родства, ведь в матриархате неважно, кто твой отец, — в расчет берется твоя мать. Исследователи власти, которые не верят в существование утопий и считают, что все общества основаны на власти, отметят, что в матриархальных обществах, конечно же, присутствует мужчина: брат матери. Дядя по материнской линии восстанавливает власть патриархата. Согласно этой точке зрения, мужчины всегда командовали парадом и матриархат — мечта о равенстве, которого никогда не существовало. Но матриархат все еще окружен ореолом утопии, будто бы общество, управляемое женщинами, с меньшей вероятностью будет деспотичным в сравнении с традиционным обществом, возглавляемым мужчинами. И, как показывает Энгельс, правила патриархата в основном вступают в силу, когда у вас есть деньги, ведь деньги должны переходить к кому-то по наследству, и этот кто-то должен знать, кто является законным ребенком, тогда как при матриархате все это не имеет значения. Так или иначе, можно увидеть, как родство будет вращаться вокруг идей о матриархате и патриархате, экзогамии и эндогамии.

«Элементарные структуры родства» — невероятно сложная работа, в которой используются всевозможные математические средства, и сводится она к табу на инцест, которое, по Леви-Строссу, лежит в основе всех систем родства. Всем, кто заинтересован в принятии философии истории, придется решить, в какой момент гоминиды становятся людьми. Для некоторых исследователей, особенно антропологически ориентированных, таким моментом является возникновение запрета на инцест, да и для Фрейда, собственно говоря, тоже. Запрет на сношения с матерью — основа культуры в противовес природе. Даже Морган, о котором я вам недавно рассказывал, американский предшественник антропологии, говорит о трех стадиях: дикость, варварство и цивилизация. Эти термины (за исключением дикости) не являются уничижительными. Цивилизация включает в себя письменность и все связанные с ней механизмы. Варварство достигает своего апогея (как считал и Энгельс) у ирокезов. Морган фактически был побратимом ирокезов. По его словам, военная демократия — самая благородная из всех общественных форм. Кроме того, Морган был основателем Республиканской партии (то есть партии Линкольна) и поклонником Парижской коммуны. Это очень интересное сочетание. В конце своей книги Морган восхваляет Парижскую коммуну, утверждая, что она приведет нас к обществу, воплощенному в конфедерации ирокезов.

Так в чем же разница между варварством и дикостью? Разделение происходит благодаря запрету на инцест. Леви-Стросс говорит о дикости как об «изумительной распущенности». В смысле — до запрета на инцест, до установления правил родства. Правила родства устанавливаются на основе этой первичной, фундаментальной вещи в обществе, на основе этого закона. Думать об этом можно как угодно. Но, возвращаясь к марксистскому понятию базиса и надстройки, Леви-Стросс задается вопросом: что будет базисом? Каков здесь способ производства? Это не капитализм, не феодализм, не рабство. Это не античный способ производства, как в греческих городах-государствах. Это не так называемый восточный деспотизм. Это родство. Базис первоначального общества — родство. Именно родство разделит производственные позиции. Поэтому женщины занимаются одним видом деятельности, а мужчины — другим. Молодые делают одно, старые — другое. В мифе зуньи о происхождении мира изначальный бог вытаскивает людей из грязи. Он распределяет между ними разные занятия. Одной группе говорит: «Вы будете охотниками». Другой: «Вы будете земледельцами». Когда он подходит к последней группе, никаких занятий для нее не остается. И он говорит: «Ладно, вы можете быть политиками. Раз никаких полезных занятий для вас не осталось, будете управлять государством». Вот вам и первое разделение труда. Как и во многих племенных обществах, именно старейшины управляют государством — они, скажем так, являются диктаторами в силу своего возраста.

Так что именно эта часть наследия Леви-Стросса — исследование родства и первобытных обществ — включает в себя увлеченность утопическим и перерастает в вопрос о власти. У нас есть родство. У нас есть эти ограниченные руссоистские группы. Так являются они утопиями или нет? Иначе говоря, откуда берется власть? С точки зрения утопистов, эти общества предшествуют появлению власти (и, думаю, на следующей неделе мы в этом убедимся), но с точки зрения других — нет: власть уже воплощена в старейшинах и поколенческой организации или в разделении на мужчин и женщин и так далее. Мы к этому еще вернемся. Это одна из вещей, которые приведут нас к обновлению теоретических интересов в самой гуще умопомрачительного, бурлящего политического общества, каковым является Франция 1960-х годов.

Второй период творчества Леви-Стросса ознаменован книгой, которая по-французски называется «La Pensée sauvage»; это название неудачно переведено на английский как «The Savage Mind»*. А ведь это вовсе не то, что имел в виду Леви-Стросс. Во-первых, sauvage во французском языке означает не только «дикий». Оно означает «дикорастущий», «естественное состояние» или «спонтанный». Есть выражение, означающее своеобразную забастовку, grève sauvage. Это что, дикая забастовка? Нет, это самопроизвольная забастовка, «стихийная забастовка» (wildcat strike), как мы ее называем, поэтому мы и используем для ее обозначения природные образы. Так что sauvage означает «естественное состояние», а что касается pensée (которое, конечно, означает «мысль» или «разум»), то оно также является однокоренным со словом, означающим «анютины глазки», — цветок, изображенный на обложке этой книги Леви-Стросса. Стало быть, Леви-Стросс говорит, что племенная наука, племенное мышление — это мышление, растущее в дикой природе: мышление в терминах вещей, а не абстрактных классификаций. Мышление в терминах растений, например: мышление, которое использует растения, чтобы мыслить о растениях. Это мысль без абстракций, но ведь именно абстракции должны составлять науку с западной точки зрения. Люди спрашивают, когда начинается философия. Это очевидно. Она начинается с Платона, потому что Платон изобретает науку об абстракциях, идеях. И с этого момента философия будет означать не только любовь к мудрости, но и первенство абстракции. А как насчет обществ, в которых нет никакой абстракции? Я думаю о теории множеств. Не знаю, корректно это или нет. У нас здесь нечто вроде того, что философы называют номинализмом. Известно, что разные племенные общества обладают невероятными познаниями о растениях. Мы в курсе, что существует такая вещь, как местное знание, и даже сейчас, например, оно не до конца изучено. И вот внезапно крупные фармацевтические компании очень заинтересовались таким знанием. Индия, которая сейчас идет по весьма прискорбному пути неолиберализма, диктатуры и многих других неприятных вещей, заигрывает с идеей разрешить иностранцам и фармацевтическим компаниям патентовать различные виды местных лекарств, трав и снадобий. Таким образом, вся эта разновидность pensée sauvage перейдет в сферу частной собственности — во владение этих компаний. Кто знает, может, найдется растение, которое лечит рак. Что ж, кто-нибудь вроде Merck обязательно должен этим растением завладеть, так? Нельзя ведь сделать его доступным для всех, чтобы можно было просто пойти в лавку шамана и, попросив это растение, вылечить рак! Оно должно пройти через крупную фармацевтическую компанию, стать частью рынка и стоить кучу денег.

Таким образом, существует племенное знание или наука —  а в конце концов наука означает знание, — включающие в себя невероятные познания о растениях. Леви-Стросс рассказывает очень забавную историю о молодой англичанке-антропологе, едва приступившей к полевой работе. Она отправляется в одно из бразильских племен с намерением выучить его язык. Племя соглашается, она находит учителя, и он начинает учить ее, показывая различные растения. Все эти растения называются по-разному. В конце концов женщина впадает в отчаяние. Она говорит: «Послушайте, я даже не знаю, как эти растения называются в Англии! Неужели я должна учить язык, сначала выучив английские слова, обозначающие эти растения?» Суть в том, что знание о растениях лишено абстракции «растение». Ядовитый плющ, листья дуба, кусты черники и так далее. Как вы собираетесь все это назвать? Эти люди владеют точной информацией о каждой из этих вещей, но у них нет конкретных слов для их обозначения. Мы называем их «растениями», потому что ничего о них не знаем. У них у всех есть листья. И это почти все, что нам известно. Мы называем множество вещей по имени одной из них. Вы называете все растения ядовитым плющом, но, конечно, не все они таковы. Другими словами, это наука конкретного, в которой нет обобщенных или абстрактных обозначений объектов, но она глубоко научна, и одна из задач этой книги Леви-Стросса — показать, что у так называемых первобытных народов не менее сложное знание о мире, чем у их собратьев, но выражается оно иначе. В конечном счете позднее, в третий период, он скажет: происходящее здесь кладет конец западной абстракции. Теперь, говорит он, сложность мифа, pensée sauvage, первобытной науки встречается с новым типом мысли, мышлением за пределами западной философии — разумом структуралиста. Мой разум, разум структуралиста, в конце концов встретится со знанием и преданиями этих народов. А их знание превосходит западное. Оно конкретно. Как и структурализм, это знание отношений. Таким образом, здесь мы имеем дело с политической позицией, выходящей далеко за пределы того, что обычно думают антропологи, ведь Леви-Стросс говорит об изобретении нового типа мышления, которое восстанавливает сложность более старых типов мысли.

Мы еще вернемся к pensée sauvage, поскольку именно в этом пункте Леви-Стросс нападает на Сартра, но пока я просто скажу, что речь идет о системах классификации. Он хочет показать, насколько глубоко знание отдельного предмета усложнено, если хотите, всей этой замысловатой классификационной схемой, в которую он встроен. Это напоминает систему родства. Теперь у нас есть новый набор систем, которые являются схемами классификации. Возьмем имена. Мы думаем, например, что имя — предельно уникальный (я использую лакановское слово для обозначения того, как вы соединяете эти два уровня), самый уникальный способ соотнести себя с сингулярным. Я — сингулярная личность; у меня сингулярное имя. Да, но у многих людей есть два или три моих имени. На самом деле, говорит Леви-Стросс, имена вовсе не сингулярны и не уникальны, а включены в огромные системы классификации. Многим из вас доводилось оказаться рядом с новорожденными, и вы знаете, что родители подыскивают для них имена. Наверное, вы также знаете, что в Соединенных Штатах, как и в других странах, существует мода на имена — то всех называют Джастинами, то Кевинами. Таким образом, возникают волны моды, и они статистически задокументированы. Вы думаете, что выбираете уникальное имя для своего уникального ребенка, но вы просто участвуете в модной схеме классификации. И вот Леви-Стросс демонстрирует это при помощи самого замечательного tour de force, который только можно себе представить. У собак, кошек, скаковых лошадей и птиц есть своя система имен. Я не буду вдаваться в подробности, но достаточно сказать, что вы не назовете кошку Шариком. Вы не назовете призовую скаковую лошадь Шариком. Вы не назовете собаку Конституцией, или как там называют лучших скаковых лошадей. И вы не назовете пса Пушком, или как там называют котов. У каждого из этих животных — отдельная система номенклатуры. Таким образом, под этим вроде бы индивидуальным выбором имени для питомца скрывается целая система классификации и номенклатуры, которую исследуют антропологи. Это и есть pensée sauvage.

Затем Леви-Стросс переходит к Сартру и контратакует его возражения. Они очень просты; мы знаем, в чем они заключаются. Сартр говорит о позициях в системе родства. Говорит о структурах и отношениях. К примеру, он говорит, что есть люди, которые заключают браки. Вы совершенно правы, что эти практики могут оседать в законах и правилах, но прежде всего это действия. Это практики. Конец гегемонии Леви-Стросса над определенным типом французской культуры положила великая книга Пьера Бурдье, написанная против Леви-Стросса и содержащая критику его идей. Самая известная книга Бурдье — «Различение», и позже мы ее коснемся, но первая крупная работа Бурдье называется «Набросок теории практики», где он хочет подхватить линию Сартра и показать, что все позиции, которые у Леви-Стросса застыли в структурах, представляют собой реификацию практик в настоящем. Итак, структурализм с разных сторон наталкивается на критику. Во-первых, это экзистенциальная критика; во-вторых —  критика с точки зрения более общей практики, где практика предшествует законам. Законы — седиментированные версии социальных практик, и мы должны исследовать именно практики. Речь, конечно, о современных обществах.

Так или иначе, Леви-Стросс отвечает на эти возражения в последней главе «Pensée sauvage». Он говорит, что все французские теоретики размышляют об истории, поскольку в определенном смысле Франция — родина первого момента в современной истории, место, где произошла Французская революция; Франция раньше остальных пережила этот первый момент политической современности, и поэтому ей пришлось изобрести совершенно новую терминологию и способ мышления об истории, который на самом деле заимствован из римской историографии. И Французская революция действительно все еще жива, она неизменно выступает в качестве парадигмы, в которой всегда артикулируется французская политика. Здесь у нас с вами двойная артикуляция. Леви-Стросс говорит, что вы рассуждаете об истории. И затем он строит диаграмму, которая представляет собой квадрат, усеянный точками. Точка, точка, точка, точка. Затем еще одна параллельная линия, точка, точка, точка. Смысл этой диаграммы в том, чтобы показать, что в действительности то, что они называют историей, представляет собой нагромождение различных моделей, потому что год (то-то и то-то произошло в 1916 году) вытекает из одной системы, но категория революционных месяцев — из другой, а категория дня составляет третью. Если хотите, можно сказать, что Джойс в «Улиссе» изобретает единый день, идею о том, что существует это умопостигаемое единство, каковым является день. Но есть и революционные дни. Все, что вы называете историей, представляет собой нагромождение этих различных моделей. Или, возвращаясь к нашему первому описанию двойной записи, — вещи на поверхности, различные виды растений, а под землей, в геологическом плане, смещение различных видов тектонических плит. Таким образом, то, что выглядит как разнообразие и сочетание всевозможных вещей на поверхности, артикулируется как фонетическая система, находящаяся под поверхностью, — это смещения тектонических плит, или в данном случае то, как горы поднимаются, а реки текут в разных направлениях. Вот что такое двойная запись, это скрытое скольжение категорий, глубинных, основополагающих категорий, их проскальзывание друг в друга, производящее поверхностный эффект совершенно иного рода. Именно это, говорит он, вы и называете историей, и она лишена всякого философского приоритета. Далее он говорит, что в своей политике, в своей истории вы принимаете чью-то сторону. Вы принимаете сторону проигравших, пролетариата, обездоленных. А как это сделать в случае с более ранними историями? В основе отношений тупинамба с другими племенами лежит кровная месть, которая длится уже более ста лет. На чью сторону вы встанете в этой вендетте? Вы должны написать их историю. И она у них есть, хотя подступиться к ней и непросто, ведь у них нет письменности. Но примете ли вы чью-то сторону? В других видах истории, в нарративной истории, вы принимаете чью-то сторону, и это один из аспектов написания таких историй. В общем, таковы сильные, но, возможно, поверхностные возражения Леви-Стросса против Сартра — в частности, его поздних работ — и в некотором смысле против самой феноменологии, против примата индивидуального сознания.

Перейдем к третьему этапу, знаменитым mythologiques, «мифологикам». Речь идет о четырех огромных томах, первый и самый известный из которых — «Сырое и приготовленное». Здесь предпринята попытка разработать идею мифа в качестве набора игральных карт. «Сырое и приготовленное» начинается с мифа индейцев бороро из бразильского штата Мату-Гросу, и, наконец, в четвертом томе Леви-Стросс доходит до индейцев Северо-Западного побережья, родины буревестника, потлача, тотемного столба — в некотором роде самого прославленного артефакта из всех (для нас в Америке он имеет большое значение). И это спустя сколько страниц? Не меньше, чем у Пруста. В первом томе уже более четырехсот страниц — стало быть, более тысячи страниц мифа, причем я не знаю, сколько там разных мифов. Суть в том, что каждый из них, слегка отличаясь от других, принимает разнообразные формы, которые вроде бы полностью друг другу противоречат и никак друг с другом не связаны. Стоило ли Леви-Строссу все это затевать? Ну прежде всего вызывает удивление, что он умудрился все это закончить. Поскольку Леви-Стросс дожил до ста лет, он написал еще несколько работ, посвященных анализу мифов, а еще книгу об искусстве, так что на «Мифологиках» он не остановился, но ему удалось их завершить, и теперь у нас есть эти памятники, хоть мы и не понимаем, что с ними делать. Не знаю, стоит ли рекомендовать вам все это прочесть. Я дал вам «Увертюру»*; вся книга выстроена в музыкальном ключе, так что это музыкальные вариации, и, разумеется, вариация — фундаментальная музыкальная категория.

В общем, существуют различные способы организации этих историй. По крайней мере, нужно знать, что они есть и зачастую весьма интересны, особенно, как я уже сказал, для нас интересны мифы Северо-Западного побережья. Некоторые наши поэты их исследовали. Есть и современные поэты — Деннис Тедлок и другие, которые пытались по-разному перевести эти мифы. Они были записаны отдельными антропологами примерно в 1900 году со слов информантов, которые сами были великими рассказчиками. Мы склонны мыслить упрощенными историями, подобными греческим мифам. Вероятно, в Греции мифы были не менее сложными и дифференцированными, чем мифы Нового Света, но у нас нет возможности увидеть их такими. Это длинные, сегментированные устные нарративы. Как их читать? И как они устроены? Что удерживает их вместе? Что обеспечивает преобразования одного в другой?

Именно такие вопросы поднимает эта последняя работа, и, чтобы понять их, мы должны вернуться к «Структуре мифов». Открытие Владимира Проппа, о котором я расскажу в следующий раз и который стоит у истоков всего этого, заключается в том, что существуют универсальные структуры повествования. К тому времени появились многочисленные сборники сказок — особенно много их появилось в эпоху романтизма. Многие люди вроде братьев Гримм ходили по деревням, слушали истории и записывали их или, по крайней мере, записывали одну из версий истории, и, если повезет, другие люди записывали другую, в итоге набиралось несколько, и эти версии можно было сравнивать и находить структурные отличия, но, поскольку это устное повествование, оно всегда во многом зависит от мастерства рассказчика. В Китае еще в 1980-х по радио выступали традиционные сказители; по заказу радиостанций они рассказывали сказки сродни гриотам — традиционным сказителям. По-своему они эксперты в производстве определенного вида народной культуры, сейчас практически исчезнувшей. От греков у нас остались только письменные версии мифов.

Но, во всяком случае, Леви-Стросс размещает их в разных колонках, и, если у вас есть текст, вы можете взглянуть на эти четыре выделенные им колонки, которые напоминают игральные карты. Он взял историю об Эдипе, которую мы знаем. А вот чего мы не знаем, так это того, что Лабдак, имя отца Лая, означает «хромой». Вы знаете, что Эдип означает «толстоногий» — по приказу Лая, рассчитывавшего, что Эдип умрет, его бросили в младенчестве; ноги Эдипа были скованы, и поэтому он хромает. Лай, по Леви-Строссу, означает «левша», и, конечно, левая рука в ранних культурах означала несчастье — слово «зловещий» (sinister) происходит от этой идеи. То, что отец Эдипа был левшой, само по себе примечательно. Вот как Леви-Стросс встроил некоторые из этих имен в таблицу. Это фиванский миф; Эдип — властитель Фив, tyrannos. Tyrannos — тот, кто не принадлежит к знатной династической семье, чужак, пришедший к власти. Эдип как раз таков: он забрел сюда; убил чудовище и в отсутствие фиванского царя, загадочным образом убитого, стал правителем. Но Фивы — забавное место, в более поздней Греции у них не очень хорошая репутация. Там своя культура, но остальной Греции она неинтересна. Может, причиной тому послужил Эдип, а может —  Кадм, основатель Фив. Он основал город. А как он это сделал? Высадился в этих местах со своими людьми и сразился с драконом. Этот дракон убил всех людей Кадма, а он убил дракона. И тогда божество велит ему взять все зубы дракона и засеять ими землю. Из этих зубов вырастает раса людей, которые заселяют город Фивы. Стало быть, у нас тут не одно убитое чудовище — есть чудовище Кадма, а есть чудовище Эдипа, сфинкс. В этой семье нашлось место и полуинцестуозным отношениям. С Эдипом все ясно, но здесь еще и Кадм с его сестрой, и отношения Антигоны с братом — все они слишком уж близки; Джудит Батлер писала об этом. Итак, одна ветвь этой истории связана с убийством чудовищ, другая ветвь этих скомбинированных легенд связана с той или иной деформацией, поскольку леворукость считается деформацией, а третья ветвь связана с кровосмесительными отношениями; и, наконец, здесь присутствуют убийства, резня и так далее. Так вот, говорит Леви-Стросс, давайте сгруппируем эти ветви. Давайте найдем способ выразить различия между ними. Во-первых, родственные отношения: кровосмешение, по его словам, будет переоценкой родственных отношений. С другой стороны, гражданская война, убийство соседей и жителей своего города — это недооценка родственных отношений. А вот убийство дракона, как и убийство сфинкса, как-то связано с землей — люди против неких земных, хтонических существ. И вот человек — герой — убивает земное существо. Хромые, левши, толстоногие представляют противоестественное, то есть связанное с телесной деформацией. Считается, говорит Леви-Стросс, что один из воинов Кадма не смог полностью вытащить себя из земли, когда рождался из зубов, и поэтому его тело слегка деформировано. Скажем так: это идея автохтонного происхождения человечества. Дракон — это «хтонический монстр, которого нужно убить для того, чтобы люди могли родиться из земли». Все это имеет отношение к появлению людей из земли, и мы уже видели это в легенде о Кадме. И последнее — отрицание автохтонного происхождения человека, то есть того, что человеческое тело все еще связано с землей.

Конечно, Леви-Стросс расположил все эти вещи таким образом, чтобы они соответствовали его интерпретации, которая известна ему наперед; в некотором роде — чтобы собрать систему, нужно сначала узнать ответ. Если взглянуть на эти колонки, то мы увидим здесь два типа отношений, которые сравниваются друг с другом. Один — родственные отношения между людьми. Другой — отношения человека с землей. Помните, я говорил, что двойная артикуляция не означает, что вы находите одни и те же вещи на обоих уровнях. Она означает, что вы сравниваете два набора отношений. Это и есть аналогия. Вы говорите, что одно отношение или противоречие аналогично другому отношению или противоречию.

Итак, Леви-Стросс утверждает (и это, скажем так, его «интерпретация»), что переоценка родственных отношений связана с их недооценкой так же, как утверждение автохтонности с ее отрицанием. Что это значит? Прежде всего то, что два этих вида отношений или противоречий аналогичны друг другу. Теперь мы можем понять, что означает миф об Эдипе. Миф работает на убеждении, что человек автохтонен, что он вышел из земли. Люди подобны растениям; растения служат для них моделью. Поэтому миф обращается к неспособности

…перейти к мысли о том, что каждый из нас рожден от союза мужчины и женщины. Это неодолимый барьер. Но миф об Эдипе дает логический инструмент, при помощи которого от первоначальной постановки вопроса — человек родится от одного существа или от двух? — можно перейти к производной проблеме, формулируемой приблизительно так: подобное рождается подобным или чем-то другим? Отсюда становится очевидным следующее соотношение: переоценка кровного родства существует в обществе наряду с его недооценкой; стремление отвергнуть автохтонность существует наряду с невозможностью это сделать.

Теперь мы можем непосредственно сравнить это с росписью лиц у кадувеу. Поскольку Леви-Стросс говорит, что все это любительские штучки (я, мол, не классик — я просто играю с этими вещами, чтобы кое-что для вас проиллюстрировать), я возьму на себя труд сделать то же самое, предположив, что раз у нас зашла речь о матриархате и патриархате, то все это именно о них. При матриархате у вас, по сути, один родитель. При патриархате у вас их два, причем один из них воспринимается как стоящий выше другого. Единство и двойственность. В действительности речь о нумерологии, и во всей этой антропологии, как вы увидите, вопрос о числах имеет решающее значение. Соответственно, миф будет задаваться вопросом, какая модель доминирует: матриархат или патриархат; то есть что первично: единица или двойка? Миф не решает эту проблему, но хитроумно соединяет эти понятия таким образом, что вы можете думать о них одновременно, можете удерживать это противоречие в сознании, а значит, в некотором смысле можете его разрешить. И если вы подумаете о росписи лица у кадувеу, то вспомните, что в обществе майя, более древней формы кадувеу, три касты. Это классовое общество. Стало быть, это тернарное общество: оно состоит из трех групп. Соответственно этим трем кастам были построены деревни. Но есть и другая форма организации деревни — дуалистическая, основанная на так называемых половинах (moieties), от французского moitiés. Леви-Стросс говорит, что это вопрос об иерархии. Иерархическая модель предполагает знатность; она предполагает социальное господство. Дуалистическая организация — своего рода равенство, стремление к равенству или мысль о нем, ведь две половины равны друг другу. Таким образом, в сознании кадувеу существует конфликт между понятиями касты, иерархии, господства, класса и понятием демократии. Благодаря тому, что роспись лица организована вокруг двух осей, двойка и тройка соединяются и наглядно артикулируют друг друга. Как будто рисунки на лицах говорят: да, это не проблема, посмотрите сами — они могут сосуществовать. Вы видите, как при такой организации осей две эти вещи сосуществуют. И так разрешается социальное противоречие. У нас есть глубинные тектонические плиты, глубинное противоречие, социальное противоречие, но на уровне формы, искусства и структуры мы сталкиваемся с игрой, претендующей на разрешение противоречия и гармонизацию. Вот что пытается показать Леви-Стросс с помощью этих образов и отношений.

Чуть позже в части, посвященной мифу зуньи о происхождении мира, возникнет другой вопрос (и в следующий раз мы его коснемся) — это вопрос о том, как соотносятся два уровня. Обычно это называется опосредованием, и во второй части «Структуры мифов» Леви-Стросс рассмотрит вопрос об опосредовании и посредниках. Не может ли между этими двумя уровнями существовать нечто, что их связывает? Так что уже здесь в структурализме используется диалектический термин.

Думаю, сегодня нам удалось обсудить двойную запись и парадигматическую организацию. В следующий раз, обратившись к Барту, мы вкратце рассмотрим синтагматический анализ, а затем перейдем к интересному вопросу об утопиях.