Немец не был добрым бюргером

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Эрнст Юнгер. Рабочий. Господство и гештальт. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с немецкого Александра Михайловского. Содержание

Эпоха третьего сословия как эпоха мнимого господства

1. Господство третьего сословия так и не смогло затронуть в Германии то внутреннее ядро, которое определяет богатство, власть и полноту жизни. Оглядываясь на более чем столетний период немецкой истории, мы вправе с гордостью признать, что были плохими бюргерами. Не по нашей фигуре было скроено платье, которое сносилось теперь до самой последней нитки и под лохмотьями которого просвечивает уже более дикая и невинная природа, чем та, чьи сентиментальные звуки уже и ранее заставляли колыхаться занавес, за которым время скрывало великий спектакль демократии.

Нет, немец не был добрым бюргером, и уж точно не там, где он был сильнее всего. Повсюду, где мысль была наиболее глубокой и смелой, чувство —  наиболее живым, битва —  наиболее беспощадной, нельзя не заметить бунта против ценностей, которые вздымал на своем щите разум, громко заявлявший о своей независимости. Но никогда носители той непосредственной ответственности, которую называют гением, не были более одиноки, никогда в своем деле и творчестве не были более уязвимыми, чем здесь, и никогда не была более скудной пища для свободного развития героя.  Глубоко приходилось пробиваться корням сквозь сухую почву, чтобы достигнуть истоков, в которые погружено волшебное единство крови и духа, делающее слово неотразимым. Столь же трудно было и воле завоевать иное единство власти и права, где в ранг закона возведено собственное, а не чужое.

И потому этот период изобиловал великими сердцами, чей последний протест состоял в том, что они прекращали биться, изобиловал высокими умами, которым казалась желанной тишина мира теней.  Он был богат государственными мужами, для которых источники современности иссякли и которым приходилось черпать из прошлого, чтобы действовать для будущего; богат битвами, где кровь поверялась иными победами и поражениями, нежели дух.

Так вышло, что все занятые немцами позиции оказались плохи, однако на решающих рубежах они сродни боевым стягам, назначение которых —  упорядочить выдвижение все еще далеких армий. Эта неувязка видна повсюду: немцу просто было неясно, как распорядиться свободой, которую ему навязывали любыми путями —  и мечом, и посулами —  и которая была учреждена провозглашением всеобщих прав человека: эта свобода была для него орудием, не имевшим связи с его глубочайшими органами.

Поэтому там, где в Германии начинали говорить на этом языке, не составляло труда угадать, что дело не шло дальше плохих переводов, а недоверие со стороны мира, в котором стояла колыбель бюргерской благовоспитанности, было тем более оправданным, чем настойчивее заставлял себя услышать праязык, чье опасное и инородное звучание не подлежало никакому сомнению. Закрадывалось подозрение, что столь драгоценные достоинства здесь не принимались всерьез, за их маской угадывалась непредсказуемая и неукротимая сила, почуявшая свое последнее прибежище в исконных, ей одной свойственных отношениях, —  и эта догадка оказалась верной.

Ибо в этой стране неосуществимо такое понятие свободы, которое как некую фиксированную и саму по себе бессодержательную меру можно было бы прикладывать к любой подводимой под него величине.  Напротив, испокон веков здесь считалось, что мера свободы, которой располагает сила, в точности соответствует отводимой ей мере скрепленности и что объемом освобожденной воли определяется объем ответственности, наделяющей эту волю полномочием и значимостью. Это выражается в том, что в нашу действительность, то есть в нашу историю в ее наивысшем, судьбоносном значении, не может войти ничто из того, что не несет на себе печать этой ответственности. Об этой печати нет нужды говорить, ведь поскольку она жалуется непосредственно, на ней вырезаны и те знаки, которые непосредственно умеет прочесть тот, кто всегда готов к послушанию. Так оно и есть: наша свобода проявляется всего могущественнее там, где она поддерживается сознанием того, что она — лен. Это сознание запечатлелось во всех тех незабвенных изречениях, которыми исконное дворянство нации покрывает гербовый щит народа; оно правит мыслью и чувством, делом и творением, искусством управления государством как эпоха мнимого господства и религией. Поэтому мир всякий раз сотрясается до основания, когда немец узнает, что такое свобода, — то есть когда он узнает, в чем состоит необходимое.  Торговаться здесь не приходится, и пусть даже погибнет мир, но повеление должно быть исполнено, если услышан призыв.

То качество, которое прежде всех остальных считают присущим немцу, а именно порядок, всегда будут ценить слишком низко, если не смогут усмотреть в нем отражение свободы в зеркале стали. Послушание —  это искусство слышать, а порядок —  это готовность к слову, готовность к приказу, пронзающему подобно молнии от вершины до самых корней. Все и вся подчинено ленному порядку, и вождь узнается по тому, что он есть первый слуга, первый солдат, первый работник. Поэтому как свобода, так и порядок соотносятся не с обществом, а с государством, и образцом всякой организации является организация войска, а не общественный договор. 

Нужно понимать, что господство и служение —  это одно и то же. Эпоха третьего сословия никогда не понимала удивительной власти этого единства, ибо достойными стремления казались ей слишком дешевые и слишком человеческие удовольствия. ­Поэтому все высоты, которых немец за это время оказался способен достичь, были достигнуты им вопреки обстоятельствам: во всех областях ему приходилось двигаться в чуждой и противоестественной стихии.  Казалось, твердой почвы можно было достичь только под защитой водолазного шлема; решающая работа осуществлялась в смертоносном пространстве. Честь и слава тем павшим, что были сломлены ужасающим одиночеством любви и познания или повержены сталью на пылающих холмах битвы!

Однако назад пути нет. Кто сегодня в Германии жаждет нового господства, тот обращает свой взор туда, где за работу взялось новое сознание свободы и ответственности. 

Рабочий в зеркале бюргерского мира

2. Будем же искать это сознание прежде всего там, где оно наиболее деятельно, но будем искать его с любовью, с желанием верно истолковать существующее! Так что обратимся к Рабочему, который уже и раньше выступал в непримиримой противоположности ко всем бюргерским оценкам и в ощущении этой противоположности черпал силы для своих движений.

Мы находимся достаточно далеко от истоков этого движения, чтобы судить о них беспристрастно. Ученическую скамью, где формируется характер, не выбирают,  поскольку в школу нас определяют отцы; однако приходит день, когда человек чувствует, что перерос ее,  когда он узнает свое истинное призвание. Это следует помнить, когда измеряется ударная сила тех средств, что находятся в распоряжении у Рабочего, и, пожалуй, нужно также иметь в виду, что они формировались в борьбе и что в борьбе каждую позицию приходится занимать с учетом действий противника. Так, было бы чересчур банально упрекать Рабочего в том, что его состав, подобно еще не очищенному от примесей металлу, проникнут бюргерскими оценками и что его язык, несомненно принадлежащий XX веку, изобилует понятиями, которые формировались при постановке вопросов, свойственных веку XIX. Ибо он был вынужден использовать эти понятия, чтобы иметь возможность объясняться в то время, когда только начинал говорить, а ограниченность его притязаний определялась притязаниями противника. Он медленно подрастал и все сильнее упирался плечами в бюргерский потолок, пока в конце концов не проломил его, и неудивительно, что на нем остались отметины этого роста.

Однако эти следы остались на нем не только от сопротивления, но и от питания. Мы видели, что третье сословие в Германии по весьма веским причинам не смогло добиться открытого и признанного господства. Поэтому Рабочему выпала непростая задача наверстать упущенное, и весьма примечательно, что поначалу ему пришлось подчинить себе то чуждое, что примешалось к его собственным устремлениям, —  и лишь так он смог понять, что это чуждое не было ему своим. Как уже было сказано, это и есть следы питания, и устранение из пищи всего неблагоприятного приведет к улучшению. Да и как же могло быть иначе, если первые учителя Рабочего были бюргерами по происхождению, а устройство систем, в которые вкладывалась молодая сила, отвечало бюргерским образцам! Отсюда становится ясно, что тем источником, откуда проистекали и получали свое направление первые импульсы, явилось воспоминание о кровавом сочетании бюргерства с властью, воспоминание о Французской революции. Но сколь мало существует повторений исторического процесса, столь же мало существует и переносов его живого содержания. Так и выходит, что всюду, где в Германии намеревались вести революционную работу, на деле разыгрывался революционный спектакль, а подлинные перевороты происходили неприметно, скрываясь либо в тиши кабинетов, либо под пылающими завесами битв.

Но то, что является действительно новым, не нуждается в том, чтобы его непременно сопровождало какое-нибудь восстание; более всего оно опасно в силу одного лишь факта своего присутствия. 

3. При недостаточной остроте взгляда отсюда вытекает, во-первых,  отождествление рабочих с четвертым сословием.

Лишь ум, привыкший к механическим  аналогиям, может представлять себе последовательную смену господства как тень, отбрасываемую часовой стрелкой на циферблат: будто сословия одно за другим скользят в пределы власти, тогда как внизу уже пробуждается сознание нового класса.

В этом особом значении сословием считало себя только бюргерство: оно вырвало это слово — весьма древнее и благородное по своему происхождению —  из его естественных связей, лишило его смысла и сделало из него не что иное, как маску интереса.

Поэтому, если рабочие истолковываются как сословие, это происходит именно под бюргерским углом зрения, и в основе этого толкования лежит бессознательная хитрость, стремящаяся водворить новые притязания в старые рамки, обеспечивая тем самым возможность для продолжения разговора. Ибо где у бюргера есть возможность для разговоров и переговоров, там он в безопасности. Но восстание рабочих не станет вторым, менее крепким настоем, приготовленным по устаревшим рецептам. Не во временной смене господства, не в противостоянии старого и нового лежит существенное различие между бюргером и Рабочим. То, что поблекшие интересы вытесняются интересами более молодыми и грубыми, слишком очевидно, чтобы на этом останавливаться.

Наибольшее внимание привлекает скорее тот факт, что между бюргером и Рабочим существует не только возрастное различие, но и, прежде всего, различие в ранге. Ведь Рабочий находится в отношении к стихийным силам, о самом существовании которых бюргер никогда не имел ни малейшего понятия. С этим, как будет показано далее, связано то, что Рабочий из самой глубины своего бытия способен к совершенно иной свободе, нежели свобода бюргерская, и что притязания, которые он готов заявить, неизмеримо более широки, неизмеримо более значительны, неизмеримо более ужасны, чем притязания какого-либо сословия.