Нацизму присущ порок ирреальности

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Илан Ставанс. Борхес-еврей. СПб.: Библиороссика, 2025. Перевод с английского А. Сен-Сенькова. Содержание

Биографы и исследователи Борхеса сходятся во мнении, что он был глубоко аполитичен и на протяжении всей жизни оставался равнодушным к местным, национальным и международным событиям. В этом есть доля правды, но, считая так, мы чрезмерно упрощаем его позицию. Это правда, что Борхес, особенно в юности, был в политике дилетантом в духе Оскара Уайльда, за вычетом декоративной откровенности. Но он везде ухитрялся вставлять политические комментарии по поводу текущих событий, пусть даже пародийные и проникнутые сарказмом, из-за чего они порой казались поверхностными. И все же они были достаточно убедительны, не говоря уже об их едкости. 

Например, Борхес почти с самого начала осуждал Гитлера, называя приход к власти нацистов катастрофой для немецкой культуры. В переводе на английский его политические рассуждения не полностью, но в достаточно информативном объеме опубликованы в сборнике «Избранная эссеистика» под редакцией Э. Уайнбергера. В нем есть целый раздел, посвященный 1937–1945 годам. Многие фрагменты хорошо известны англоязычным читателям, некоторые — нет, так как переведены впервые. 

Лишь небольшая их часть посвящена событиям в Европе; тем не менее они важны тем, что дают представление об убеждениях Борхеса и об остроте, с которой он критиковал мерзкие стереотипы. В одной из них, «Школа ненависти», он осуждает публикацию в Германии детской книги Trau keinem Fuchs auf grüner Heid und keinem Jud bei seinem Eid («Не верь лисице за корягой, не верь еврею под присягой»), которая, пишет Борхес, была распродана уже в «пятидесяти одной тысяче экземпляров». Добавив несколько слов о том, как отвратительны бывают проявления ненависти, он по косточкам разбирает антисемитскую книжку: 

«Возьмите любую страницу: например, пятую. Здесь я нахожу, не без оправданного недоумения, поучение: „Немец — гордый человек, который умеет работать и бороться. Евреи ненавидят его, потому что он красивый и предприимчивый“, — за которым следует не менее содержательное и откровенное: „Вот еврей, узнаваемый всеми, самый большой негодяй во всем королевстве. Он думает, что он прекрасен, а на самом деле ужасен“. Рисунки более хитроумны: немец — восемнадцатилетний спортсмен скандинавской внешности, явно рабочий; еврей — смуглый турок, толстый и старый. Еще одно отличие в том, что немец чисто выбрит, а еврей хотя и лысый, но со щетиной. (Хорошо известно, что немецкие евреи — ашкеназы, т. е. славяне с волосами медно-рыжего цвета. В этой книге они представлены как смуглые полукровки, чтобы казаться полной противоположностью белокурым бестиям. Другие их отличительные черты — ношение фески, курение сигар и кольца с рубинами.)» 

Борхес заканчивает свою заметку словами: «Что можно сказать о такой книге? Лично я возмущен не столько оскорблением Израиля, сколько оскорблением Германии, не столько оскорблением еврейского сообщества, сколько оскорблением немецкой нации». 

В списке антинацистских публицистических реплик Борхеса есть еще одна статья, написанная в 1938 году, где он жалуется на то, что в издании «Истории немецкой национальной литературы» А. Ф. Вильмара, отредактированном и исправленном Й. Рором, идеи Гете, Лессинга и Ницше искажены, а в указателе, включающем 700 авторов, «невероятно, но нет имени Гейне». Аргентинский писатель, безоговорочный поклонник немецкой литературы, огорчен ее упадком. «Не знаю, сможет ли мир обойтись без немецкой цивилизации», — написал он в интеллектуальном журнале Sur, который редактировала его верная подруга и почитательница Виктория Окампо. В другом номере этого журнала он заявил: «Неоспоримо, что победа [Германии] приведет к краху Германии и всего мира».

Подобные эрудированные суждения мало влияли на общественное мнение. И все же Борхес — возможно, потому что никакой другой канал ему не подходил — регулярно использовал слово, печатное и устное, для осуждения фашизма. Однако внешний мир не уставал напоминать ему, что в Аргентине процветает германофилия. В 1939 году небольшой инцидент, которому некоторые биографы не придают значения, приблизил войну к его дому. В Пунта-дель-Эсте (Уругвай) британцы попытались потопить немецкий линкор «Граф Шпее». Тот доплыл до Монтевидео, но правительство Уругвая, которое поддерживало союзников, не разрешило ему сделать остановку в порту, и в конце концов судно потопили сами немецкие моряки, после чего экипаж бежал в Аргентину. 

Этот результат обескураживал, но для Борхеса и других он стал лишь подтверждением очевидного: государство поддерживало нацизм. Страна оставалась открытой для беглецов из Германии и после Второй мировой войны, когда бывшим офицерам и солдатам с поддельными паспортами был разрешен въезд и предоставлена защита, и они зачастую жили в тех же кварталах, куда переезжали и еврейские беженцы, выжившие в концентрационных лагерях. Вероятно, самым известным из беглых нацистов был А. Эйхман, чье дело прогремело на весь мир, когда его обнаружил охотник за нацистами Симон Визенталь, после чего израильская секретная служба «Моссад» в ходе молниеносной операции «Финал» вывезла его из Аргентины в Израиль и во всеуслышание объявила о поимке. 

Наконец, в эссе 1940 года под названием «К определению германофила», вероятно самом важном и, несомненно, самом обсуждаемом из написанного им на эту тему, Борхес открыто высмеял «германофилов» в своей стране. Он изобразил их чудовищами, которые имеют в лучшем случае поверхностные представления о немецкой цивилизации, радуются очевидным актам самой вопиющей цензуры в отношении собственной культуры и часто оказываются на грани англофобии, описывая бесчинства англичан в Европе. Борхес утверждал, что эти германофилы не кто иные, как сторонники Гитлера, поклоняющиеся «судьбоносному герою, чьи неустанные речи заставят замолчать всяческих шарлатанов и демагогов и чьи зажигательные бомбы, не ослабленные многословным объявлением войны, словно небесные знаки, возвещают погибель хищническому империализму Запада». Он добавляет: 

«Ему [германофилу] не так важна победа Германии, как унижение Англии, горящий ему на радость Лондон. Он восторгается Гитлером, как вчера восторгался его предшественниками из бандитского подполья Чикаго. Спорить с ним невозможно, поскольку гитлеровские преступления в его глазах — чудеса и заслуги... Поклонники Гитлера — люди, как правило, злопамятные; тайком, а то и на людях они преклоняются перед выплеснувшимся „безрассудством“ и жестокостью. По недостатку воображения подобные люди убеждены, будто завтрашний день не может отличаться от сегодняшнего и если Германия пока побеждает, то не может когда-нибудь и проиграть. Это ловкачи, которые хотят всегда оставаться на стороне победителей». 

К моменту окончания войны Борхесу было 46. Он встретил известие об освобождении Парижа с чувством неизбывного восторга. Этот восторг он выразил в эссе, которое пока недостаточно вдумчиво прочитано и еще менее детально изучено — «Комментарий к 23 августа 1944 года». В нем Борхес рассматривает многочисленные противоречия во взглядах аргентинцев, поддерживавших нацизм. Он перечисляет эти противоречия, которые предпочитает называть «непоследовательностью». 

Приведу лишь некоторые пункты: они обожают немецкую расу, но ненавидят «саксонскую» Америку; они осуждают Версальские соглашения, но аплодируют чудесам блицкрига; они антисемиты, но исповедуют религию еврейского происхождения; они боготворят Сан-Мартина, но считают предоставление независимости Америке ошибкой. Последний абзац эссе, как я покажу позже, перекликается с художественными произведениями Борхеса: 

«Для европейцев и американцев существует некий — единственно возможный — порядок; тот порядок, который прежде носил имя Рима, а ныне является культурой Запада. Долгое время быть нацистом (разыгрывать пышущее энергией варварство, разыгрывать из себя викинга, татарина, конкистадора XVI века, гаучо, краснокожего) невозможно ни в интеллектуальном плане, ни в моральном. Нацизму, подобно преисподней Эриугены, присущ порок ирреальности. Для жизни он непригоден; люди могут лишь умирать ради него, лгать ради него, убивать и лить кровь ради него. Никто в сокровенном уединении своего „я“ не может желать его торжества. Осмелюсь высказать такой парадокс: Гитлер хочет своего поражения. Неосознанно Гитлер содействует войскам, неотвратимо готовящим его гибель, как птицы с металлическими когтями и гидра (которые не могли не знать, что они чудовища) таинственным образом содействовали Геркулесу». 

Фраза, которую сам Борхес выделил курсивом, на мой взгляд, выявляет определенную модель: Гитлер, как полагает аргентинец, хотел господства над всем миром, но, поняв, что это невозможно, сознательно стал стремиться к тому, чтобы его сокрушили, то есть предпринял все усилия для своего поражения. В этом поражении Гитлер видел триумф: торжество зла над добром, торжество варварства над цивилизацией. 

Эта модель лучше всего отражена в другой форме реакции Борхеса на нацизм — его художественных произведениях. Я сосредоточусь на них ниже, но прежде выскажу несколько замечаний, которые должны послужить контрапунктом к списку уже приведенных мною цитат и размышлений. Притом что в статьях Борхес регулярно рассуждал о влиянии фашизма на свою страну, в художественной прозе он пошел другим путем: действие каждого рассказа на эту тему разворачивается в какой-либо европейской стране, то в Чехословакии, то в Германии. Почему?

Возможно, потому, что это позволило Борхесу подойти к проблеме вплотную, приблизиться к первопричине; кроме того, он знал, что, поскольку эти рассказы написаны по-испански, они найдут немедленный отклик у аргентинского читателя. Другая важная особенность состоит в том, что ни в одном из этих произведений действие не происходит в концентрационном лагере, в них нет упоминаний о газовых камерах или каком-либо другом методе уничтожения. И все же они бесстрашно говорят о Холокосте, гораздо более открыто, чем почти все, что было создано аргентинскими литераторами в те годы. 

* * * 

Рассказ Deutsches Requiem, который я намерен рассмотреть подробно, как ни странно, тоже о вере, стойкости и будущих поколениях, но совсем иного рода. В художественном плане он несовершенен, но в то же время содержит более зрелые, развернутые мысли Борхеса, чем большинство статей о войне, о которых говорилось выше. Рассказ был написан несколько позже, чем «Тайное чудо», и включен в сборник «Алеф» (1949 г.). Отто Дитрих цур Линде, рассказчик, бывший немецкий офицер, который в юности жадно читал Шопенгауэра и слушал Брамса, но каким-то образом примкнул к нацистской партии и в 1941 году дослужился до заместителя коменданта концентрационного лагеря в Тарновицах. Цур Линде из своей камеры произносит панегирик борьбе нацистов за господство на земном шаре и, таким образом, оправдывает действия Гитлера. Борхес использует этого персонажа как трамплин для изучения психики «германофила». 

Однако ближе к концу рассказа цур Линде встречает заключенного, который заставляет его навсегда изменить взгляды, — знаменитого поэта Давида Иерусалема. Символично ли, что все эти персонажи — цур Линде, Иерусалем, да и Хладик, если уж на то пошло, — вымышлены и никогда не существовали в реальности? Безусловно: Борхес предпочитает создавать собирательные образы, стремясь выявить архетипические фигуры, которые представляют не одного человека, а человечество в целом. Эти нереальности и есть, по сути, то, к чему стремится великий аргентинец: ощущение, что люди не так сильно отличаются друг от друга, как им кажется, а, напротив, представляют собой версии, в лучшем случае разновидности платоновского идеала. Это предположение подтверждают строки из примечания анонимного издателя Deutsches Requiem (то есть, конечно же, самого Борхеса): 

«Ни в архивах, ни в печатных трудах Зергеля имени Иерусалема не встречается. Нет его и в историях немецкой литературы. Не думаю, однако, что этот герой вымышлен. По приказу Отто Дитриха цур Линде были казнены многие интеллектуалы еврейского происхождения, среди них — пианистка Эмма Розенцвейг. „Давид Иерусалем“, вероятно, символ многочисленных судеб. Сказано, что он погиб 1 марта 1943 года; как помним, 1 марта 1939 года рассказчик был ранен в Тильзите». 

Как бы то ни было, главный герой говорит об Иерусалеме, что тот «выглядел типичным сефардом, хоть и принадлежал к ничтожным и бесправным ашкенази». Цур Линде становится одержим своей жертвой: талантливостью его гекзаметров, умением посвящать свой гений гимнам счастья. Одержимость и восхищение лишь усиливают его неприязнь. Он сводит Иерусалема с ума и вынуждает совершить самоубийство. Убивая Иерусалема, цур Линде надеется, что сможет искоренить в себе сострадание. 

Но скорее рано, чем поздно он осознает, что ненавидимое нами во внешнем мире таится в нашей собственной душе; что те, кого мы считаем жертвами, — неотъемлемая часть нас самих. Именно здесь выделенная курсивом фраза из вышеупомянутого эссе Борхеса «Комментарий к 23 августа 1944 года» обретает свой подлинный смысл. Гитлер хочет своего поражения: размышляя о собственной судьбе, нацист признает, что зло во вселенной есть не что иное, как обратная сторона добра, и, следовательно, нацизм и иудаизм — две стороны одной медали. Он также признает, что Гитлер не только сам привел себя к краху, но и хотел своей гибели. Хуже того, он заявляет, что фюрер сражался не только за немецкую нацию, но и за все народы, поскольку каждый человек — это все люди, и каждый из нас одновременно прекрасен и отвратителен. 

Это соблазнительная идея, которая, к сожалению, часто подтверждается историей. Например, падение Гитлера совпало в Аргентине с приходом к власти Хуана Доминго Перона, жестокого диктатора, прикрывавшегося лживыми социалистическими лозунгами. Началась эпоха перонизма, и Борхес волей-неволей снова окунулся в политику. Перон подражал Муссолини и другим европейским тиранам, поддерживая буйные молодежные группы, от студенческих союзов до полноценных организаций, и направляя их энергию против евреев. В первый из двух сроков правления Перона (с 1943 по 1945 год) в Буэнос-Айресе имела место серия антисемитских акций, организованных Националистическим освободительным альянсом (Alianza Libertadora Nacionalista). 

Одобрение нацистских ценностей Пероном и его последователями вызвало беспокойство у Борхеса, к тому времени снискавшего славу в кругу немногочисленной, но сплоченной интеллектуальной элиты, а также среди редких поклонников во Франции. В ряде заявлений он выразил глубокую озабоченность: «Ситуация в Аргентине, — говорил он, — серьезна настолько, что огромное количество аргентинцев стали нацистами, даже не подозревая об этом. Соблазненные обещаниями социальных реформ — в обществе, которое, несомненно, нуждается в реорганизации, — многие отдаются на волю огромной волны ненависти, захлестывающей страну. Это ужасно, это похоже на то, что происходило на заре фашизма и нацизма [в Европе]». Именно в этот период Борхес не только подвергался публичным оскорблениям и насмешкам перонистов: ему пришлось вытерпеть и личное унижение. Его мать и сестра были арестованы и на короткое время заключены в тюрьму, а самого его понизили с должности библиотекаря публичной библиотеки Мигеля Кане до инспектора по птицеводству и кролиководству на муниципальном рынке Калле Кордова, — поступок, свидетельствовавший о своеобразном уважении, которого, как считало окружение тирана, заслуживала такая фигура, как Борхес. 

Реакция Борхеса, в свою очередь, была достойной: он никогда не терял выдержки, упорно стремясь превращать оскорбления — пусть даже метафорически — в эссе и рассказы. Примером может послужить книга «Праздник чудовища» (La fi esta del monstruo), написанная Борхесом совместно с его другом Адольфо Биоем Касаресом и опубликованная в 1955 году под псевдонимом Онорио Бустос Домек. Некоторые сторонники Перона увидели, что их кумира приравнивают к Гитлеру, и, поскольку в то время международное сообщество раскаивалось и ужасалось бесчинствам нацистов, почувствовали себя оскорбленными. Но еще больше их оскорбил сам литератор, который отказался признать Перона провозвестником «новой Аргентины». Это не помешало Борхесу показать жестокую сторону вождя-популиста и не уменьшило его любви к сообществу, служившему Перону козлом отпущения, — евреям. 

В беседе, состоявшейся в 1978 году, Борхес, постаревший и слепой, заявил: «Превосходство евреев в западной цивилизации связано с тем, что еврей, независимо от того, англичанин он, француз, немец или кто-то еще, всегда остается евреем. Он не связан узами лояльности или какой-то одной традиции, что позволяет ему быть новатором в науке или искусстве. В этом смысле быть аргентинцем — такое же преимущество, что быть евреем». Под этим он подразумевал, что, хотя аргентинцы — испаноязычные американцы, в еще большей степени они могут быть гражданами мира и что это различие если и не усиливает, то, по крайней мере, выявляет поле напряжения между частным и универсальным. В разговоре с Антонио Карризо четыре года спустя Борхес добавил: «Есть люди, которые видят в евреях проблему. Я вижу в них решение». 

Этот взгляд как эстетическая доктрина изложен в прочитанной в Буэнос-Айресе лекции Борхеса «Аргентинский писатель и традиция», на которую я уже ссылался в прологе. Отчасти это ответ на суждения Т. С. Элиота, высказанные им в 1919 году в статье «Традиция и индивидуальный талант». Но в ней содержится гораздо большее, в том числе намерение Борхеса переосмыслить аргентинскую литературу с самых ее истоков. В лекции он характеризует местного писателя в нелестных выражениях: «Коренной аргентинец, в моем понимании, язвителен, подозрителен, не питает иллюзий и настолько лишен словесной пышности, что мало кому это можно простить, и уж никого не стоит превозносить». 

Борхес задался вопросом, к каким темам следует обратиться аргентинскому писателю. В качестве ответа он использовал косвенный аргумент — отрывок из книги Э. Гиббона «Закат и падение Римской империи», — в котором автор утверждает, что в Коране, самой арабской из всех арабских книг, не упоминаются верблюды. Борхес пишет: 

«<…> в Коране, книге исключительно арабской, нет ни одного упоминания о верблюдах. Она была написана Магометом, а Магомет, будучи арабом, знать не знал, что верблюды — это что-то специфически арабское, для него эти животные были частью повседневной действительности, самой по себе ничем не примечательной. В отличие от него фальсификатор, турист, арабский националист первым делом „выставит“ верблюда и начнет прогонять целые караваны верблюдов через каждую страницу, — а Магомета это не волновало: он был арабом и знал, что можно оставаться арабом и не сидя на верблюде. Так вот, мне кажется, мы, аргентинцы, в этом смысле должны походить на Магомета и верить в возможность оставаться аргентинцем и без нагромождений местного колорита». 

Борхес хотел видеть свое назначение в мире освобожденным от сковывающих рамок регионализма. Кстати, точно такое же чувство он испытывал к английскому языку: это не был в полной мере его родной язык, но он готов был сделать все возможное, чтобы его присвоить. И в самом деле его художественные произведения полны местных типов, хотя их присутствие — чистая фикция. Он превратил эти местные типы в платоновский архетип. И в этом неизменно состоит одно из главных его достижений: он показал, что все мы в Латинской Америке не что иное, как ксерокопии европейского оригинала, но в релятивистском мире, где уже ничто не кажется подлинным, ксерокопия не менее, если не более ценна. Борхес завершает буэнос-айресскую лекцию следующими словами: 

«Какова аргентинская традиция? Думаю, в этом вопросе нет никакой проблемы и на него можно ответить предельно просто. Я думаю, наша традиция — это вся западная культура. И считаю, что у нас на нее даже больше прав, чем у жителей любой из стран Запада. Вспоминаю эссе североамериканского социолога Торстейна Веблена об удельном весе евреев в западной культуре. Веблен задается вопросом, связано ли это с прирожденным превосходством евреев, и отвечает: нет. По его мнению, здесь дело в другом: евреи существуют внутри данной культуры и в то же время не связаны с ней каким-то особым чувством принадлежности, почему им гораздо легче вносить новое в культуру Запада». 

Восхищаясь евреем как архетипом странника, Борхес стремился пропагандировать и создавать литературу, не скованную границами, литературу за рамками патриотизма — универсальную, принадлежащую всем. В этой универсальности он видел еврейскую черту. Сам будучи «ксерокопией» еврея, он желал сделать вотчиной аргентинского писателя не маленький клочок земли у Южного полюса, а весь земной шар. В этом своем стремлении он хотел быть частью местной культуры и в то же время не чувствовать себя привязанным к ней. В лекции он призвал коллег-писателей быть смелыми, изобретательными и свободными — такими же, какими были евреи в западной культуре. «Не надо ничего бояться, наше достояние — весь мир. Будем браться за любые темы, не думая, аргентинцы мы или нет, потому что либо мы обречены быть аргентинцами, а значит, уже так или иначе аргентинцы, либо стремление быть аргентинцем — попросту поза и маска».