Мысли о слабом Боге и нарумяненной теологии

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Джон Капуто. Слабость Бога. Теология события. М.: ББИ, 2026. Перевод с английского Любови Петровой

Я обязан заранее предупредить читателя: не ждите слишком многого. Говоря о трепете события, я не стремлюсь разжечь ожидания силы. Ведь сколько бы престижа и власти ни аккумулировало имя, событие остается чем-то зыбким и тонким — шепотом или обещанием, дыханием или духом, но не мирской силой. Соответственно, эта герменевтика события может предложить в лучшем случае нечто вроде недокормленной теологии — в противовес здоровым и крепким теологиям традиции. Я предлагаю нечто в духе того, что Деррида называет «недогматическим дублетом догмы». Эта теология события лишена тучных символов веры, национальной или международной штаб-квартиры, упитанной коллегии кардиналов, которые удерживали бы ее на пути праведном, — даже приличного сборника гимнов у нее нет. Ее можно представить как «теологию без теологии», сопутствующую тому, что Деррида называет «религией без религии», как «слабую теологию», идущую рука об руку со «слабой мыслью» Ваттимо, или даже как слабую мессианскую теологию, дополняющую «слабую мессианскую силу» Беньямина. Отстаивая слабость, я, конечно же, смешиваю Деррида, Ваттимо и Беньямина, но также и бесстыдно ссылаюсь на слова апостола Павла о «немощи Божией» (1 Кор 1:25) — в надежде спровоцировать святой бунт, как это иногда делал сам Павел. Если Славой Жижек ищет крепкого теологического апельсинового сока с мякотью, ему придется поискать его в другом месте. Признаюсь: эта теология события не предлагает Sache selbst во всей ее осязаемой полноте (которую я люблю не меньше других), а лишь со слезами признает, что Sache selbst всегда ускользает.

Но разве не очевидно, что Бог есть Всемогущий Отец, Творец Неба и Земли? Где были мы с вами, когда он создавал небо и землю? Разве имя Бога с незапамятных времен не ассоциировалось с безграничной силой, так что выражение «Господь Всемогущий» стало практически тавтологией? Я не стану этого отрицать. Я не утверждаю, что сила не была определяющей чертой теологии с самого начала; теология всегда была сильной теологией, а религия — сильной религией, влюбленной в могущество с самого начала. Но я утверждаю, что теология — это дом, разделившийся сам в себе, и ей так не хватает самопонимания, что она становится интеллектуально биполярной, беспорядочно мечущейся между вершинами могущества и безднами слабости. С одной стороны, она место самых возвышенных рассуждений о слабости Бога, а с другой — она слишком влюблена в силу, постоянно продавая свое тело интересам власти, постоянно садясь за один стол с властью, в удручающем противоречии с собственной благой вестью. Чем больше теология говорит о слабости, тем больше мы можем быть уверены, что у нее в рукаве припрятана сила. Если бы теология была человеком, неплохим решением было бы найти ей хорошего психоаналитика, чтобы помочь разрешить этот конфликт.

Эта биполярность проистекает из различия между именем и событием. Имя принадлежит миру и может накапливать мировой престиж — поэтому его можно принять за силу; событие же относится к порядку, который беспокоит мир возможностями иного бытия — и делает это посредством своей слабой, но безусловной силы. Имя способно собрать армию и институциональную власть, семантический авторитет и культурное влияние. Но событие — не природная вещь, не часть естественного языка; оно скорее подобно призраку, фантому возможности. Событие принадлежит к порядку бедного «быть может», peut-être, указывающего и взывающего к иной возможности едва слышным голосом, который заглушается мирской силой имени.

Итак, предположим, что мы станем рассматривать имя Бога не как обозначение ens realissimum или всемогущего творца вселенной, а как «слабую силу» — ens diminutum, если использовать терминологию Дунса Скота. Что, если все проблемы, которые теология создает себе и другим, происходят от того, что она, «вся накрашенная и напудренная», сидит у окна, поджидая, пока мимо не пройдет мужественная сила, в надежде на счастливый случай?

Я не могу удержаться от этих анархических мыслей о слабом Боге и нарумяненной теологии. Hier stehe ich — noch einmal! Я соединяю то, что до сих пор можно было снисходительно считать всего лишь ортодоксальным признанием слабости нашего богословского языка, с идеей хрупкого и слабого Бога. Одно дело говорить о бессилии теологии, но проецировать это бессилие на Всемогущего Бога? Как кощунственно и нечестиво! И все же я не приношу извинений. Я, выступающий против этики, также выступаю и против благочестия. Я не хочу, чтобы меня уличили в благочестии — особенно когда на кону такие серьезные вещи, как Бог, событие и истина.

Теология «события» — неизбывно тонкая вещь, понимающая имя Бога не как имя причины, а как имя призыва; не как присутствие или сущность, а как провокацию. Но в «сильной» теологии (а именно такой «теология» tout court всегда является или стремится быть, включая и негативную теологию) Бог предстает как высшее сущее в порядке присутствия (наблюдающий и гарантирующий присутствие порядка), как тот, кто возглавляет порядок бытия и явленности. В сильной теологии имя Бога обладает исторической определенностью и специфичностью (оно христианское, иудейское или исламское), тогда как слабая теология, ослабленная потоком неразрешимости и переводимости, остается открытой. Теология события — это отчасти акт второго порядка, сохраняющий своего рода ироническую дистанцию по отношению к сильным теологиям, которые в определенном смысле являются единственными теологиями, «существующими» в конкретных исторических сообществах. Я люблю сильные теологии, которые знаю, — так же, как люблю великие романы, — но сохраняю по отношению к ним ироническую дистанцию, не только из-за их неизменного союза с властью, но и моей убежденности в том, что событие, трепещущее в имени Бога, не может быть ограничено исторической случайностью унаследованных мной традиционных имен. Существует множество традиций, множество форм жизни, — и, следуя Павлу, я утверждаю, что Бог не может быть пристрастен. В этом отношении я осмелюсь развить мысль Йоханнеса Климакуса об исторической отправной точке к вечному блаженству: не только вероятно, что таких точек несколько, но их и в самом деле может быть множество.

В сильной теологии Бог является верховным правителем вселенной, но далее я постараюсь показать, что слабая сила Бога находится где-то внизу, в скрытых промежутках бытия, проникая в его темные расщелины, подобно ordo non ordinans — разупорядочивающему порядку, что тревожит бытие изнутри, как анархическое вторжение, не позволяющее бытию прочно укорениться. Имя Бога — это имя события, происходящего в беспокойном сердце бытия, сеющего смятение в доме бытия, побуждающего бытие к движению, мутации, трансформации, перевороту. Имя Бога — это событие, которого бытие одновременно боится и жаждет, вздыхая и стеная. До тех пор пока снизу не придет что-то новое. Имя Бога — это имя того, что может случиться с бытием; того, чем бытие может стать; того, что, поднимаясь снизу, выталкивает бытие за его собственные пределы, по ту сторону самого себя, — как надежда бытия, как желание бытия. Имя Бога — это вдохновение бытия, его воодушевление, его одухотворение, ибо Бог не бытие или сущее, но призрачное квазибытие, истинный святой дух.