«Моя тетрадка каторжная»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Сибирь Достоевского. М.: Паулсен, 2026. Редактор-составитель Нелли Зуева. Вступительная статья Елены Сафроновой. Содержание

Сибирь вошла в жизнь Достоевского не как географическое понятие и даже не как место ссылки и солдатской службы — она вошла в его плоть и кровь, навсегда изменив и человека, и писателя. Четыре года каторги в Омском остроге (1850–1854) и последующие пять лет военной службы в Семипалатинске стали тем горнилом, в котором выплавлялось позднее «великое пятикнижие». Без осмысления этого сибирского десятилетия невозможно до конца понять ни Раскольникова, ни князя Мышкина, ни братьев Карамазовых.

Сибирь биографически возникает у Достоевского в 1849 году, когда, испытав первый литературный успех и последующее разочарование В. Г. Белинского в его таланте, писатель внезапно очутился под следствием, в заключении в Алексеевском равелине. Ему инкриминировалась революционная деятельность, что грозило полным осуществлением предостережения отца, сказанного горячему и резкому на слова подростку: «Эй, Федя, уймись, несдобровать тебе… быть тебе под красной шапкой!» (т. е. в арестантской роте).

Как известно, Достоевский входил в кружок М. В. Буташевича-Петрашевского, члены которого увлекались идеями французских социалистов-утопистов, в особенности Шарля Фурье. 23 апреля 1849 года вместе с другими участниками по доносу П. Д. Антонелли он был арестован по делу петрашевцев. Восемь долгих месяцев писатель провел в одиночном каземате Алексеевского равелина Петропавловской крепости — с запретом на переписку и свидания, в полной неизвестности о своей судьбе.

Развязка наступила 22 декабря 1849 года на Семеновском плацу в Петербурге. Это был тщательно продуманный спектакль, устроенный, по выражению современников, «на увеселение императора». Осужденным зачитали смертный приговор. Читал его генерал-адъютант Я. И. Ростовцев, и его сбивающийся, прерывающийся по причине заикания голос среди ледяной тишины усиливал чудовищность происходящего.

Осужденных построили по трое. В первой тройке к столбам привязали Петрашевского, Момбелли и Григорьева. Достоевский стоял во второй тройке. Мертвая тишина, солдаты подняли ружья... Осталось только скомандовать: «Пли!» И в этот последний момент ударили отбой и объявили «помилование»: казнь заменялась каторгой. Это была жестокая, продуманная до мелочей инсценировка, навсегда изменившая психику участников и очевидцев. Ощущение пережитой «смерти» и последующего «воскресения» станет одним из главных мотивов творчества писателя.

Приговор Достоевскому был суров: «за недонесение о распространении преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского и злоумышленного сочинения поручика Григорьева <…> лишив чинов и прав состояния, сослать в каторжную работу в крепостях на четыре года, а потом отдать в солдаты».

В ночь на 24 декабря Достоевского заковали в кандалы и отправили в Сибирь. Путь длился почти месяц. Впоследствии писатель вспоминал: «Грустная была минута переезда через Урал. <…> Кругом снег, метель; граница Европы, впереди Сибирь и таинственная судьба в ней, назади все прошедшее — грустно было, и меня прошибли слезы» (28-1; 168).

Достоевскому суждено будет провести в Сибири почти десятилетие: с января 1850 по январь 1854 года — пребывание в Омском остроге, затем в 1854–1859 годах — служба в Семипалатинске. Этот страшный опыт позволил ему проверить пенитенциарный сюжет на себе, закрепив в дальнейшем творчестве интерес к правовой проблематике и сибирскому топосу.

Настоящее издание содержит тексты, которые позволяют прикоснуться к сибирскому периоду Достоевского, — от черновых записей, сделанных тайком в госпитале, и писем до итоговых художественных текстов, написанных уже по возвращении в европейскую часть России.

«Сибирский текст» Достоевского — это понятие, которое используют литературоведы для обозначения особого пласта в творчестве писателя, связанного с его каторжным опытом. Это не просто совокупность произведений о Сибири, а целостная художественная система, где Сибирь выступает не столько географическим, сколько экзистенциальным и метафизическим пространством. Сибирский период (1850–1859) необходимо рассматривать не как досадный перерыв в творчестве, а как мощнейший катализатор, сформировавший зрелого Достоевского.

Центральным произведением, давшим начало всей традиции, стали «Записки из Мертвого дома» (1860–1862). К ним примкнула и хронологически им предшествовала «Сибирская тетрадь» — сырой материал, собрание «каторжного фольклора». Письма сибирского периода представляют собой уникальные документы, фиксирующие изменения в мировоззрении Достоевского. В Сибири же были задуманы и частично написаны повесть «Дядюшкин сон» и роман «Село Степанчиково и его обитатели». И наконец, вспомним поздние романы, куда «вплавились» сибирские впечатления, — образы Раскольникова, Дмитрия Карамазова, сцены в острогах и т. д.

Для писателя время, проведенное в Сибири, — это время переоценки ценностей, личностного самоопределения и поиска новых нарративных стратегий, которые, с одной стороны, позволили бы обойти строгие цензурные рамки, поэтому он избирает комические тексты с матримониальной тематикой (повесть «Дядюшкин сон» и роман «Село Степанчиково и его обитатели»; даже в «Записках из Мертвого дома» силен иронический модус); с другой — Достоевский создает многослойные, «многоуровневые» тексты, ориентированные на разные типы читателей: от среднестатистического, интересующегося бытописанием, криминальным сюжетом или любовной интригой, до вдумчивого, способного оценить глубину сарказма и философский подтекст произведения. Главной задачей было возвращение в литературу, возобновление писательской карьеры.

Сибирь в культурном сознании XIX века

Сибирь в культурном сознании XIX века занимала особое положение. С одной стороны, она была частью Российской империи, с другой — воспринималась как колониальный мир, отделенный от метрополии. Как отмечает К. В. Анисимов, у нее был статус «внутрироссийской провинции и одновременно экстерриториального по отношению к метрополии колониального мира».

Такая двойственность порождала два важных следствия. Первое — топографическая изолированность и «острое ощущение культурно-психологической дистанции, пролегающей между Европейской Россией и Сибирью». Второе — все стратегии освоения и развития Сибири всегда исходили из центра, из столицы.

В многообразии текстов о Сибири исследователи выделяют две традиционные модели восприятия.

Негативная модель наиболее полно описана Ю. М. Лотманом и В. И. Тюпой. Она связана с историческим сюжетом ссылки и каторги. В основе этой модели лежит инициация, прохождение через дихотомии: преступление — страдание, смерть — воскресение. Топос осмысляется как инфернальное пространство, холод становится орудием пытки, сама Сибирь мифологизируется как terra incognita, страна мертвых. Показательна народная этимология, зафиксированная еще в XVII веке. Посланник польского короля Де ла Невилль, путешествовавший по России в 1689 году, получил от Николая Гавриловича Спафария-Милеску, дипломата и переводчика, такое объяснение: «Сибирь на славянском языке значит тюрьма». Это толкование, возникшее еще во времена Ивана Грозного, точно отражает устойчивую культурную ассоциацию.

Позитивная модель связана с сюжетами колонизации, социальной утопии, поисков равенства. Ее исследовали Н. Е. Разумова и К. В. Анисимов. В этой перспективе Сибирь мыслится как пространство очищения и преображения личности, нравственно-социальная утопия, отменяющая «власть законов общества и возвращающая человека к изначальным, божественным законам». Это образ земного рая, новой Атлантиды, утопического Беловодья.

Таким образом, Сибирь воспринималась или как место каторги, или как топос спасения.

По данным библиографического справочника А. А. Богдановой «Сибирская тема в периодической печати, альманахах и сборниках XIX века (1800–1900 гг.)», в течение столетия было опубликовано 778 художественных произведений на сибирскую тему. Однако при всем количественном многообразии произведений о Сибири (около 250 до Достоевского) ее текстовая ипостась оставалась слабо выраженной. Сибирский локус не стал местом действия или темой литературных произведений первого ряда национальной словесности. Потребовался гений Достоевского, чтобы Сибирь обрела полноценное художественное воплощение.

«СИБИРСКАЯ ТЕТРАДЬ»:  ГОЛОС НАРОДА

В истории русской литературы найдется немного документов, равных по значению той небольшой самодельной тетради, которую Достоевский тайно вел в Омском остроге. Сам писатель называл ее лаконично и точно: «Моя тетрадка каторжная» (21; 259). Сегодня она известна исследователям как «Сибирская тетрадь» — первая сохранившаяся записная книжка, содержащая 523 (из них автором пронумеровано 486) записи и ставшая ключом к пониманию позднего творчества Достоевского.

«Сибирская тетрадь» представляет собой 28 листов писчей бумаги форматом 22 на 13 сантиметров, сшитых вручную в тетрадку, без переплета и заглавия. Достоевский вел ее на протяжении четырех каторжных лет (1850–1854), а затем, возможно, дополнял и после освобождения, вплоть до 1861 года.

Условия, в которых создавалась тетрадь, были исключительными. Оказавшись в среде «простонародья» — убийц, воров, бродяг, — Достоевский столкнулся с совершенно незнакомым миром народной речи, мировоззрения и юмора. Чтобы сохранить этот бесценный материал, он начал делать записи тайком, вероятнее всего в лазарете. Благодаря смотрителю военного госпиталя И. И. Троицкому и фельдшерам А. И. Иванову и А. А. Аполлонову, которые, рискуя наказанием, снабжали писателя бумагой и хранили исписанные листки, тетрадь уцелела.

Записи делались убористым почерком, часто карандашом, без видимой системы. Позже, уже в Петербурге, Достоевский переписывал некоторые записи чернилами, подчеркивал и помечал их на полях, систематизируя для будущей работы.

Материал тайного блокнота можно разделить на пять основных групп.

Тюремный жаргон и арго. Слова и выражения, которые писатель слышал от товарищей: «сильно-каторжный», «зеленая улица» и т. д. За этими, на первый взгляд, малопонятными словами скрывалась целая вселенная. Вот одна из самых страшных записей: «Трека, чеква, пятитка, полняк». Для непосвященного — просто странный набор слов. Но за этими тюремными арготизмами стояли жуткие цифры: три, четыре, пять и двенадцать тысяч ударов розгами. «Полняк» означал приговор к смерти через истязание. Достоевский не просто фиксировал лексику — он запоминал боль, стоящую за каждым словом.

Пословицы и поговорки. Это наиболее многочисленная группа записей. Часто — с едким, «каторжным» юмором: «Нашего брата, дураков, ведь не сеют, а мы сами родимся», «Копишь, копишь, да черта и купишь», «Прежде Ваня огороды копал, а нынче Ваня в воеводы попал». Некоторые записи — «Люди ложь, и я то ж», «„Врешь!“ — „Сам соври“» — фиксируют важнейшее свойство народной психологии: терпимость, нежелание быть окончательным судьей, уважение к чужой правде. С грубой бранью и циничными остротами соседствуют глубоко христианские выражения: «Побойся Бога, смерть у порога» и т. д.

Анекдоты и сценки. Короткие сюжетные зарисовки, диалоги, бытовые истории. Например: «Ах ты, язевой лоб!» — «Да ты не сибиряк ли?» —  запись, которая позже помогла точно истолковать выражение из «Записок из Мертвого дома»: словосочетание «язевый лоб» — сибирское ругательство, означающее «упрямый, тупой человек», а не клейменый, как полагали ранее.

Песни. Отрывки каторжного и разбойничьего фольклора, которые Достоевский бережно заносил в тетрадь.

Деловые, биографические пометки, связанные с конкретными обстоятельствами знакомства и отношений с будущей женой  М. Д. Исаевой в Семипалатинске («Влюблен как кошка», «ожидание», Eheu — лат. увы, «Надежда!»).

Для Достоевского работа с «Сибирской тетрадью» не была этнографическим любопытством. Это было врастание в чужую, страшную и одновременно притягательную народную стихию. Как точно определил главный исследователь тетради В. П. Владимирцев, она стала для писателя «художественно-народоведческой лабораторией», «психограммой впечатлений».

Что же добывал Достоевский в этой лаборатории?

Во-первых, живую, неподдельную стихию народной речи. Именно здесь он нащупал ту языковую фактуру, которая позже зазвучит в речах Свидригайлова, Дмитрия Карамазова и многих других героев. «Сибирская тетрадь» стала контрабандой жилой народной речи, которую писатель пронес через всю каторгу.

Во-вторых, психологию народа. Записывая пословицы и анекдоты, Достоевский фиксировал не просто слова, а типы мышления, моральные парадоксы, глубинные убеждения русского крестьянина и каторжника. Перед ним открывалась система ценностей, способ мыслить и чувствовать, недоступные прежде дворянину-интеллигенту.

В-третьих, готовые микросюжеты, композиционные приемы, которые оставалось лишь встроить в большое повествование.

Значение «Сибирской тетради» для последующей работы Достоевского колоссально. Исследователи обнаружили более 560 случаев использования материалов тетради в произведениях писателя — от «Дядюшкиного сна» до «Братьев Карамазовых».

Наиболее детальные подсчеты распределяются по произведениям следующим образом: «Село Степанчиково и его обитатели» — 55 использованных записей; «Бесы» — 50; «Братья Карамазовы» — 32; «Подросток» — 28; «Преступление и наказание» — 21; «Униженные и оскорбленные» — 14; «Идиот» — 8. Особое место в этом ряду занимают «Записки из Мертвого дома», ставшие прямыми наследниками «Сибирской тетради» и вобравшие в себя более 200 ее записей. Огромное количество сцен, портретов арестантов, их поговорок и диалогов перешло в текст непосредственно из «тетрадки каторжной».

«Сибирская тетрадь» занимает уникальное место в творческом наследии Достоевского. Это не просто черновик, не просто собрание фольклорных материалов. Это ключ к пониманию того, как каторжный опыт переплавлялся в художественное слово. В ней совместились две личности — писателя и народа, и это совмещение стало фундаментом позднего творчества Достоевского.

Как справедливо заметил В. П. Владимирцев, в едином творческом процессе происходило гармоничное сопряжение фактографии с личной исповедью, познания народа — с самопознанием. И начало этому процессу было положено в Омском остроге, в тайных записях в госпитале благодаря подвигу врачей, самоотверженно спасавших талант Достоевского и позволявших ему собирать уникальный материал. «Сибирская тетрадь» стала для писателя фундаментальным творческим архивом, который питал его художественный мир на протяжении всей последующей жизни.