Мир молчит

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Евгений Цуркан. Философия ужаса. Что пугает нас в мире и в самих себе. М.: Лед; АСТ, 2026. Содержание

4 января 1960 года Альбер Камю возвращался из Прованса в Париж. Он собирался ехать поездом, но в последний момент принял приглашение своего друга и издателя Мишеля Галлимара поехать вместе на роскошном Facel Vega. На прямом участке дороги возле Вильблевена автомобиль сорвался с трассы и врезался в платан. Камю погиб мгновенно, Галлимар умер через несколько дней. В кармане писателя нашли неиспользованный железнодорожный билет — маленькое бумажное свидетельство другого, уже невозможного будущего. Камю, не без гордости назвавший себя на вручении Нобелевской премии «вольным стрелком», всю жизнь отказывался выбирать сторону и примыкать к одному из враждующих лагерей. Вечный одиночка, он строил робинзонаду смысла в немом мире. Бунт был для него способом жить без окончательного оправдания. Этот одинокий бунт оборвался ударом о дерево. Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен. 

Среди обломков искореженного металла и битого стекла лежал портфель со 144 рукописными страницами «Первого человека». Плотный почерк, пометы на полях, фразы, местами оставленные без знаков препинания, — первый черновик большого автобиографического труда. «Первый человек» оказался последним романом писателя. Рукопись пролежала неопубликованной 34 года, пока дочь Камю Катрин не расшифровала ее и не передала читателям. В темном и холодном мире огонь хранят живые. Они подбирают оставшиеся слова и продолжают бунт, не утешая себя мыслью, будто катастрофа заключала в себе какой-то высший смысл. Последний эпизод биографии Камю подводит нас к абсурду: человек пишет книгу своей жизни, а мир одним движением обрывает и книгу, и жизнь, не удостоив человека объяснением. 

В «Мифе о Сизифе», опубликованном в 1942 году, Камю дает одну из самых точных формул абсурда. Абсурд не находится только в человеке. Человек обладает смыслом и стремится к нему. Но абсурд не находится и в мире самом по себе. Мир бессмыслен, но не абсурден. Искра абсурда высекается из столкновения осмысленного человека и бессмысленного мира. Абсурд — это разлад, вместе с тем это единственное, что связывает человека и мир. 

Я говорил, что мир абсурден, но это было слишком поспешно. Сам по себе этот мир неразумен — вот все, что о нем можно сказать. Но абсурдно столкновение этой иррациональности с исступленным желанием ясности, зов которого звучит в глубине человеческого сердца. Абсурд в равной мере зависит от человека и от мира. 

Человеку мало жить. Ему нужно понимать, зачем он живет. Ему мало страдать. Он хочет знать, почему страдает. Ему мало умереть. Он требует, чтобы смерть была включена в порядок смысла, справедливости или искупления. Человек не просто животное, оказавшееся в мире. Он существо, которое задает миру вопрос и ждет ответа. Но мир молчит, и это молчание страшнее возражения. Поэтому абсурд отличается и от страха, и от тревоги. Страху нужен предмет. Тревоге достаточно отсутствующего предмета, оставившего после себя открытую рану. Абсурд возникает из несоответствия. Человек разумен, а мир нет. Человек ищет целое, но получает разрозненные фрагменты. Ищет Истину, но может рассчитывать лишь на истины. Никакой единый смысл не способен собрать эту россыпь. Чтобы мир стал историей, его должен рассказать человек. Но рассказчик слишком хорошо знает, что его рассказ не равен самому миру. 

Камю начинает «Миф о Сизифе» с радикального тезиса: 

Есть лишь один поистине серьезный философский вопрос — вопрос о самоубийстве. Решить, стоит ли жизнь труда быть прожитой или она того не стоит, — это значит ответить на основополагающий вопрос философии. 

Эта фраза часто звучит как эффектный афоризм, но для Камю она имеет строгий смысл. Если мир не отвечает на человеческое требование смысла, возникает вопрос: стоит ли продолжать жить? Не является ли само существование ошибкой, если оно лишено последнего оправдания? Философия здесь перестает быть кабинетной дисциплиной. Она больше не спрашивает только о категориях, методах и основаниях знания. Она спрашивает, следует ли человеку продолжать вставать утром на работу, страдать от неразделенной любви, терпеть немоту мира? 

Камю дает ответ на поставленный вопрос, отвергая самоубийство. Самоубийство уничтожает не абсурд, а одну из его сторон. Абсурд держится на столкновении человека и мира — если устранить человека, исчезнет и само столкновение. Но для Камю важно не погасить противоречие, а выдержать его. Человек не должен капитулировать перед молчанием мира, даже если не способен заставить мир говорить. Отсюда возникает вторая опасность — то, что Камю называет философским самоубийством. Оно мягче физического. Вместо уничтожения себя в мире вещей человек отбрасывает абсурд в мире идей, перепрыгивая через него к спасительному смыслу. Философское самоубийство — это отказ от рационального осмысления абсурда путем обращения к философским или религиозным иллюзиям. В философии Камю есть две основные формы философского самоубийства. Религиозный «прыжок веры» (Кьеркегор, Шестов): человек снимает трагическое напряжение абсурда, подчиняясь высшему, непостижимому разуму или уповая на загробную жизнь. Разум приносится в жертву, и человек оказывается лишенным способности понять окружающий мир в его сути, взамен ему предлагается трансгрессивный акт веры. Человек признает крах земного разума и слепо вручает себя Богу. Рациональный «прыжок» (Гуссерль, Ясперс): трагическое напряжение снимается доказательством наличия скрытого спасительного смысла в мире. Миру насильственно приписывается разумность человеческого порядка. Приписывание разума миру и отказ в разуме человеку — вот две формы философского самоубийства, и обе не устраивают Камю. По его мысли, нам следует удержаться от обоих видов прыжка, выдержав головокружение: «Суметь удержаться на этой головокружительной горной гряде — вот в чем честность, все прочее — увертки». Камю не хочет загробного утешения. Его человек остается здесь: под небом, среди камней, труда, усталости и света, без гарантии окончательного смысла. 

И все же Камю не проповедует отчаяние. Его мысль удивительным образом суха и солнечна, как климат в Алжире, откуда он родом. Абсурд не требует лечь на землю и объявить жизнь неудавшимся предприятием. Напротив, признание абсурда освобождает от ложных надежд и возвращает к самой жизни. Если нет высшего оправдания, то жизнь не становится ничтожной. Она становится единственным полем, где человек еще может дышать, действовать, любить, сопротивляться, помнить и наслаждаться. Абсурдный человек не верит в окончательное спасение, но именно поэтому не откладывает жизнь до будущего оправдания. Он не ждет, когда мир получит смысл сверху. Подобно приговоренному к смерти Мерсо из повести Камю «Посторонний», человек должен открыть душу «ласковому равнодушию мира»:

На пороге смерти мама, вероятно, испытывала чувство освобождения и готовности все пережить заново. Никто, никто не имел права плакать над ней. И как она, я тоже чувствую готовность все пережить заново. Как будто недавнее мое бурное негодование очистило меня от всякой злобы, изгнало надежду и, взирая на это ночное небо, усеянное знаками и звездами, я в первый раз открыл свою душу ласковому равнодушию мира. 

Эта готовность пережить все заново не означает надежды на иную жизнь. Накануне казни к Мерсо приходит священник и предлагает исповедаться, но получает отказ. Он просит позволить хотя бы обнять его, однако Мерсо не принимает и этого утешения. Наконец священник в отчаянии спрашивает, неужели приговоренный никогда не думал о вечной жизни. Думал, отвечает Мерсо, и представлял ее такой, «чтобы в ней я мог вспоминать земную жизнь». Даже вечность имеет для него ценность лишь как память о земле. 

Так возникает бунт. Бунт — не революционная программа и не романтический взмах знамени над баррикадой. Это упрямое «нет» капитуляции. Человек не принимает бессмысленность как повод исчезнуть и не заменяет ее удобной метафизикой. Он удерживает противоречие открытым. В этом смысле абсурд требует дисциплины. Нужно не обмануть себя, не укрыться в спасительном утешении, не выдать желаемое за истину. Бунт абсурдного человека состоит в верности ясности. Фигура Сизифа становится для Камю предельно точным образом такого положения. Боги наказали Сизифа бесконечным трудом: он должен вкатывать камень на гору, а камень снова и снова срывается вниз. На первый взгляд, перед нами чистая картина бессмысленности. Работа не ведет к результату, усилие всякий раз обнуляется. Но именно поэтому Сизиф оказывается героем абсурда. Он не побеждает наказание, не отменяет бессмысленности, не получает тайного спасения. Он знает свою участь и продолжает катить. Самый важный момент в мифе — не подъем, а спуск. Пока Сизиф толкает камень, его тело занято работой. Но когда камень снова падает, Сизиф спускается за ним и на мгновение остается один со своим знанием. Он понимает все. Он не подвержен иллюзии, что в этот раз камень останется наверху. Он не ждет милости богов: 

Созерцая свои терзания, человек абсурда заставляет смолкнуть всех идолов. И тогда-то во вселенной, которая внезапно обрела свое безмолвие, становятся различимыми тысячи тонких чудесных земных голосов. 

Боги владеют наказанием, но не владеют самим Сизифом. Они обрекли его на повторение, но не смогли заставить считать повторение поражением. Камень остается тяжелым, гора остается горой, но Сизиф перестает быть жертвой. 

Одного восхождения к вершине достаточно, чтобы наполнить до краев сердце человека. Надо представлять себе  Сизифа счастливым. 

Знаменитая финальная мысль Камю о счастливом Сизифе не должна звучать как аффирмация от лайф-коуча. Это не счастье человека, который получил желаемое, и не счастье примирения с бессмысленностью мира. Счастье Сизифа сурово и аскетично: оно рождается из отказа отдавать богам последнее слово. Пока он катит камень, он не оправдывает мир, но и не растворяется в нем. 

Абсурд у Камю — не тревога, потому что речь идет уже не о внутренней свободе, конечности или неуютности человеческого существования. Но это еще и не ужас в строгом смысле. Мир для Камю не превращается в Великое Внешнее, нечеловеческое и немыслимое. Он не вторгается как космическая бездна и не уничтожает мысль своей несоразмерностью. Он просто не отвечает. Абсурд возникает на границе человека и мира: не внутри субъекта и не в объекте самом по себе, а между человеческим требованием смысла и внешним молчанием. Это не страх перед угрозой, не тревога перед собственной возможностью и не ужас перед немыслимым. Это боль несовпадения: человек устроен так, что должен спрашивать, а мир устроен так, что не может ответить. Именно поэтому абсурд ближе всего к боязни несовместимости. В отвратительном, как мы увидим позднее, пугает смешение того, что не должно быть смешано. В абсурде пугает другое: невозможность соединить то, что человеку необходимо соединить. Разум хочет мира, который можно понять. Мир молчит. Человек хочет жизни, которую можно оправдать. Жизнь такая, какая есть. Человек хочет смерти, исполненной смысла. Смерть внезапна и бессмысленна. Между ними не возникает гармонии, но не возникает и полного разрыва. Человек остается в мире, который ему не отвечает, и продолжает толкать камень.