© Горький Медиа, 2025
17 ноября 2026

Между ужасом и красотой

Из книги Настасьи Хрущевой «50 вещей и явлений, необходимых композитору, и 10, которые ему не нужны»

Почему для композитора важнейшим средством транспорта является тройка с бубенцами? В чем важность чувствовать себя внутри апокалипсиса для тех, кто сочиняет музыку сегодня? И почему, наконец, в метамодерне актуальнее всего произведения эпохи барокко? Фрагмент книги Настасьи Хрущевой не ответит на все эти вопросы — для этого нужно читать книгу профессора Петербургской консерватории целиком. Однако он касается других важных вещей, которые нужно держать в голове современному композитору.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Настасья Хрущева. 50 вещей и явлений, необходимые композитору, и 10, которые ему не нужны. М.: АСТ, 2026. Содержание

Детское как страшное

Композитору не следует забывать о том, что детские игры, песенки и считалки — не что иное, как рудименты древних ритуалов, напрямую связанных с инициацией и смертью.

Современный мир по умолчанию считает детство беззаботным и невинным, но архаическое сознание знало: детство — это приграничная зона, поэтому сфера традиционных детских игр — жмурки, ладушки, считалки — служила медиумом, связывающим мир живых с миром мертвых.

Детское сознание как будто бы не отгорожено от границы небытия, оно гибко, не сковано привычным обыденным умом; поэтому композитору необходимо помнить: сфера детского — это сфера страшного.

И в настоящей музыке для детей — «Детских сценах» Шумана, «Детском альбоме» Чайковского — за уютным миром проглядывает бездна.

Детская музыка Шумана в целом — совершенно особая сфера его творчества, где все его эстетико-стилевые доминанты — квадратность, простота, лапидарность — возводятся в степень (нечто подобное происходит в «детском» творчестве Даниила Хармса). И для этого как будто бы есть легальные основания: считается, что музыка для детей должна быть более простой, краткой, ясной и квадратной. Но в случае Шумана это усиление свойств (сад садов, царь царей, песнь песней) приводит к поистине метафизическим последствиям: чего стоит концентрат его творчества «Грезы» из «Детских сцен» или совершенно жуткий, поразительный «Дед Мороз» — ария духа холода для самых маленьких, Сатурн с косой.

Пугающую сторону «Детских сцен» Шумана сполна раскрыл французский композитор Брис Позе (род. 1965), создавший их своеобразную дарк-транскрипцию — переложение для камерного ансамбля, в котором открывается темная изнанка. В его версии практически не меняется звуковысотность (собственно шумановский текст), но инструментовка создает ощущение ирреальности происходящего, превращает картину детской комнаты в хоррор (не случайно многие хорроры напрямую используют инверсию детской атрибутики: пушистый кролик с кровавыми глазами, пустая игрушечная коляска, куколка-убийца).

«Детский альбом» Чайковского — и того более — представляет собой нечто вроде зоны, в которой происходят необъяснимые вещи (по мысли музыковеда Аркадия Климовицкого, Пятая симфония Чайковского изменяется каждый год; то же касается и этого обращенного к детям сочинения).

Сбивает с ног уже первый его номер — «Утренняя молитва», где происходит внезапная смена модуса высказывания: назовем это переходом в инобытие. Внезапно в благополучное звучание вторгается репетирующий органный пункт (соль-соль-соль-соль): и просто хорал превращается в хорал прощальный — всего лишь одним жестом Чайковский переводит мажор в топос трагического. Этот эффект только усиливается в финальном номере: органный пункт (ми-ми-ми) отпевания задним числом превращает в отпевание и начальный номер, образуя круг или, точнее, спираль.

Особенным образом работает в «Детском альбоме» и тот круг тем, которые можно обозначить как топика русской зимы: тональности — чаще всего «острые» диезные ми минор и си минор, гармонии — альтерированная доминанта, любимый Чайковским ложный доминантсептаккорд, особым образом им берущийся и разрешаемый, наконец, острый ритм: синкопы, акценты. Все это — космический — но вместе с тем очень русский — холод, который не просто проникает в мир ребенка, но составляет его важнейшую часть: поземка, иней в зимнее утро, зимняя дорога (колокольчик однозвучный утомительно гремит), бесы бесконечны-безобразны.

Эта русская зима начинается сразу же — вслед за прологом («Утренняя молитва») — по сути первый номер цикла — «Зимнее утро», она же в кульминации и итоге — «Няниной сказке» — «Бабе-яге», двух номерах, образующих кульминационный микроцикл. Но на самом деле ее намного больше, она пронизывает и другие — условно «теплые» номера. (Почему музыка для детей так настойчиво воспроизводит эту топику мороза/холода/оцепенения? Потому ли, что помнит: инициация смертью — единственный настоящий способ стать взрослым?)

Так подчеркнуто «складный» «Вальс» разламывает до-минорная середина: звенящая квинта в басу, ходы по уменьшенному септаккорду в правой руке, нарушающие ход движения синкопы. Но еще важнее, как после этого разлома вальс снова собирается, точнее так: он внезапно снова начинается, как будто ничего и не было. Эта монтажная склейка встречается у Чайковского часто и при этом ничего общего с будущим киномонтажом не имеет (как будет происходить у Прокофьева): две части мира, одна из которых то и дело проглядывает сквозь первую.

Детское-как-страшное открывается в magnum opus петербургского композитора Александра Кнайфеля «Глупая лошадь». Взятые им тексты Вадима Левина стилизованы под английскую абсурдную поэзию, адресованную детям: более того, представляют собой псевдоперевод несуществующих английских текстов.

Кнайфель не воюет с ритмом текста Левина, он, наоборот, подчеркивает его квадратность; холодный тип вокализации, сосредоточенность на каждом звуке и, конечно, паузы-бездны между словами: гу-лял по у-ли-це ще-нок / не то Пушок, / не то Дру-жок. Эти паузы после каждых двух слогов напоминают о том, как дети читают стихи в детском саду — не всегда понимая, о чем речь, как бы поперек содержания, но при этом единственно верным способом, проявляя подлинный смысл.

Все перечисленные произведения имеют прямое отношение к детству, в отдельных случаях представляя собой музыку, предназначенную для исполнения и ребенком.

Проблема детской музыки — музыки, написанной специально для исполнения детьми, — намного сложнее, чем может показаться. Сегодня создается огромное количество такого рода продукции, а музыкальные издательства чаще готовы принять именно детскую, а не взрослую музыку. Однако «детская» музыка — относительно молодой феномен: до XIX века никому не приходило в голову ее специально создавать.

Сегодня сфера детского в музыке — своего рода запретная территория, которую профессиональное сообщество охраняет с особой жестокостью. И охраняет ее именно заботой: бесконечные фестивали детской музыки, сборники пьес для самых маленьких, добрые лица склоняющихся над юными учениками педагогов — все это только отдаляет нас от скрытой в детском онтологии ужаса.

Поэтому, несмотря на наличие отдельных ярких/свежих/парадоксальных пьес, в целом детская музыка XX–XXI веков — глубоко вульгарный феномен, который только подчеркивает уход сакрального из современной жизни.

Композитору стоит не писать музыку для детей, а внимательно изучать топос детского во всей его полноте, услышать инфернальное за инфантильным и научиться извлекать сакральный ужас из самой формы детского высказывания.

Так, детское как страшное работает у Леонида Десятникова в «Песне колхозника» о Москве: исполнительская манера певицы Ольги Дзусовой, остающейся за кадром Москвы (в фильме она — «голос» актрисы Татьяны Друбич, играющей умалишенную девушку Олю), — «неправильное», «детское» пение, со сбитым дыханием, берущимся посреди слова, и новой страшной прямотой. Песня поется с доведенной до абсолюта школьной старательностью.

Так, Алексей Фишев (Угол) из группы «Оргазм Нострадамуса» работает с по-детски неправильными частушками и страшилками:

тихо и по одному
исчезаем мы во мглу,
страшно даже самому,
ууу!

В знаковом для русской культуры фильме Алексея Балабанова «Брат» такую роль играет детское стихотворение, работающее как заговор, оберег, заклинание (в фильме это стихотворение впервые читает ребенок):

Я узнал, что у меня
Есть огромная семья:
И тропинка, и лесок,
В поле каждый колосок!
Речка, небо голубое —
Это все мое, родное,
Это Родина моя,
Всех люблю на свете я!

Композитор Владимир Мартынов пишет об огромной значимости для него простых и в то же время энигматичных стихов-считалок, написанных им в детстве:

Коты везде, коты кругом,
Коты устроили свой дом,
Потом коты распили квас,
Потом коты пустились в пляс.

(«В кошачьей эпитафии, — поясняет автор, — речь идет о построении некоего дома, возвышающегося над понятиями жизни и смерти», — и выражает желание, чтобы именно эти слова были выбиты на его могильной плите.)

Как показали философы-антропологи ХХ века, в традиционном мире сфера сказок/мифов/магии — это сфера взрослых, и инициация как раз должна вводить ребенка в миф, а не уводить из него. В современном же мире — напротив, только в детстве сохраняется утраченная сакральность; игра в жмурки — по-прежнему общение с покойниками, обращение к луне и солнцу / маме, папе — имена богов, которых ребенок выкликает из небытия.

Для композитора же детское может оставаться сферой подлинной, невыдуманной, дорефлексивной непонятности, которая сама по себе может служить бесконечным источником.

Уязвление красотой

Красота исключает успокоенность, слаженность, пропорциональность, красота внеположна понятию гармонии. Гармония — зона ясности, внятности; красота — зона недоступности, необъяснимости, что не отменяет ее простоты: простота чаще всего и бывает необъяснима. Красота — там, где страшно; это зона холода, это пограничная зона. Красота не может восхищать или умилять, она настигает и карает. Марина Цветаева в своем эссе о «Лесном царе» Гёте указывает на единственно правильный русский перевод обращения Лесного царя к мальчику: «меня уязвила твоя красота». И это можно считать универсальной максимой: красота должна уязвлять.

Поэтому встреча с красотой — это всегда травма, а ее переживание — контузия.

Формула Николая Гумилева «ни съесть, ни выпить, ни поцеловать» описывает не только невозможность физически впитать красоту, воспользоваться ею утилитарно (кантовский незаинтересованный вкус), но и непрерывное страдание от красоты (жажда красоты неутолима). Так мы страдаем, слушая вступление к «Приключениям лисички-плутовки» Яначека, наполненное необъяснимой экзистенциальной тревогой.

Композитору следует понимать страдание в формуле «Страдания юного Вертера» не как существительное, а как глагол, указывающий, что именно ему нужно делать.

В алхимии важным свойством огня считается именно способность терзать — высушивать, прокаливать, выжигать — материю, а также ее утомлять (fatiguer), истирать, изнурять (épuiser), мучить; именно в этом заключается философская «возгонка».

Такого же рода мучение должен осуществлять композитор как с выбранным им музыкальным материалом, так и со слушателем; его целью должна быть не столько красота, сколько пытка красотой. Эта пытка красотой сродни любовной пытке: любить, по Барту, означает «мучить и изводить себя ради непроницаемого объекта» — и здесь открывается еще одно свойство искомой субстанции — ее непонятность.

Материалы нашего сайта не предназначены для лиц моложе 18 лет

Пожалуйста, подтвердите свое совершеннолетие

Подтверждаю, мне есть 18 лет

© Горький Медиа, 2026 Все права защищены. Частичная перепечатка материалов сайта разрешена при наличии активной ссылки на оригинальную публикацию, полная — только с письменного разрешения редакции.