Мечтают ли арабские женщины стать француженками?

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Кэролин Эйхнер. Империя феминизма. СПб.: Библиороссика, 2026. Перевод с английского Наталии Завалковской. Содержание

Создание La Citoyenne

С 1881 по 1891 год, на фоне расширения французской империи и растущего понимания того, что представляет собой жизнь в колонии, La Citoyenne анализировала социальные, политические, культурные и экономические условия существования женщин как во французской империи, так и за ее пределами. В газете публиковались, например, материалы о протестах против милитаризма и империалистических захватнических войн и утверждалось, что «в распоряжении Республики есть иные средства, кроме пушек, чтобы поднять варваров до уровня цивилизации» («Protestation des femmes», La Citoyenne, May 8, 1881). При этом Юбертина Оклер не выступала против самого империализма или идеи mission civilisatrice, провозглашенной «цивилизаторской миссии» Франции. Напротив, она продвигала феминистские принципы и законы, которые стремилась внедрить во французских колониях — а затем и в самой метрополии.

Оклер основала La Citoyenne вскоре после принятия в 1881 году закона о либерализации французской печати, который снял почти все ограничения в отношении того, кто может заниматься изданием газет, и декриминализовал критику властей — фактор, имевший решающее значение как для Оклер, так и для многих других. С 1881 года и вплоть до Первой мировой войны во Франции количество газет возросло настолько, что общий объем массовой печати увеличился почти втрое, что значительно расширило спектр доступных обществу мнений и позиций.

Оклер была сердцем, мозгом и мускулами La Citoyenne. Как редактор, ведущий автор, фандрайзер и промоутер, она удерживала газету на плаву в периоды низкого спроса, финансовых трудностей, внутренних конфликтов и утраты энтузиазма. Несмотря на постоянные усилия Оклер по продвижению издания и ее готовность лично покрывать большую часть расходов, периодичность выпуска за десять лет существования газеты постепенно снижалась. Начав как еженедельная газета в феврале 1881 года, La Citoyenne уже в апреле 1882 года стала выходить раз в месяц, а с декабря 1890-го — раз в два месяца, вплоть до последнего выпуска в ноябре 1891 года. Почти треть из 187 выпусков газеты вышли в первый год ее существования. На пике популярности ее тираж достигал тысячи экземпляров. Биограф Оклер Стивен Хаузе охарактеризовал этот тираж как тот уровень, «на котором могла выжить лишь работа, продиктованная любовью». Помимо поиска финансовой поддержки Оклер пыталась продавать акции газеты и предлагала поощрения; она обещала премии, которые одновременно и подчеркивали, и подрывали гендерные нормы: за шестимесячную подписку полагалась скидка на флакон духов Pinaud, а за годовую — отличная цена на «превосходный револьвер».

Хотя за сохранение La Citoyenne приходилось постоянно бороться, это периодическое издание тем не менее существовало и привлекало внимание в течение целого десятилетия. Оно получало поддержку и за пределами Франции, в том числе со стороны американских феминисток Сьюзан Б. Энтони и Элизабет Кэди Стентон, — достаточно значимую, чтобы стать объектом насмешек и унижений. Критика выражалась в комментариях и карикатурах, высмеивавших внешность Оклер и ставящих под сомнение ее женственность и здравомыслие. Интенсивность и масштаб этих нападок показывали, в какой степени Оклер — и ее газета — угрожали статус-кво метрополии.

Оклер и La Citoyenne также становились мишенью ожесточенных антифеминистских нападок со стороны алжирской прессы, особенно из-за осуждения полигамии и детских браков. Журналист из Орана Лис де Пак агрессивно обвинял Оклер: «Никогда ни в одну эпоху никто не писал больше неправды об Алжире. Мадам Леврье, в девичестве Оклер, ничего не читала, ничего не видела, ничего не знает». Огульно отвергая наличие у Оклер журналистских способностей, высмеивающий ее журналист также намеренно обращался к ней по фамилии ее мужа — той самой, которую она сознательно не взяла, выступая против патриархальной патронимической традиции Франции. Подрывая тем самым демонстрируемую ею независимость, выраженную в сохранении девичьей фамилии, Лис де Пак стремился указать ей на «ее место» замужней женщины. Таким образом он еще больше унижал и саму Оклер, и ее газету. Оклер, в свою очередь, настойчиво защищала свои позиции, отвечая на подобные нападки на страницах газеты. Хотя она глубоко верила в роль периодической прессы как площадки для обсуждения «всего, что интересует женщин», борьба за избирательные права оставалась основной и главной задачей La Citoyenne. Колонки, где доминировали темы прав и положения женщин, были сосредоточены в основном на Франции, но также обращались к реалиям за пределами метрополии — через изучение опыта отдельных стран и сравнение различных народов и наций. Оклер сама написала большую часть статей, посвященных жизни женщин за пределами Франции. Антонин Леврье — долгое время ее соратник, а впоследствии муж — активно участвовал в работе над изданием наряду с писателем, финансовым спонсором и преданным союзником Леоном Жиро. Леврье обычно подписывал свои тексты собственным именем, тогда как Жиро писал под различными псевдонимами, в том числе используя анаграмму своего имени Draigu и унисекс-вариант Камилль. Несмотря на то что среди тех, кто поддерживал газету, было немало известных феминисток, таких как Эжени Потонье-Пьер, Мария Мартин (в последние годы La Citoyenne ставшая ее редактором) и Бланш Д. Мон, подавляющее число статей о неевропейских женщинах принадлежали перу самой Оклер и ее ближайших покровителей.

Отказавшись ехать за Леврье, когда он получил назначение в центральной Франции в 1882 году или на Таити в 1886 году, Оклер последовала за ним только спустя два года, когда он, чувствуя ухудшение здоровья, получил пост мирового судьи в алжирском городе Френда, где они и поженились. Леврье, будучи ее секретарем как в La Citoyenne, так и в Обществе защиты политических и социальных прав женщин (позднее — Обществе борьбы за избирательные права женщин), продолжал поддерживать газету и в Алжире, несмотря на ухудшающееся здоровье. Он умер в 1892 году, после чего Оклер вернулась в Париж. Оклер долгое время не хотела выходить за Леврье замуж, чтобы не вступать в институт, который, по ее убеждению, способствовал угнетению женщин: согласно Кодексу Наполеона, брак лишал женщину экономической и гражданской самостоятельности. Последовав за Леврье в Алжир, она в конечном счете согласилась на законный брак — как из-за его болезни, так и по причине давления, с которым Леврье, вероятно, сталкивался как колониальный чиновник (то есть публичный представитель Франции), в стремлении поддержать то, что считалось наивысшими стандартами морали и благочестия.

Жизнь в колонии дала Оклер новую перспективу. Она посвящала много времени изучению социальных и культурных контекстов, расспрашивая женщин и мужчин об их традициях и практиках, об их отношении к колониальной власти; изучала традиционные женские ремесла и искусства, работала с официальными государственными документами в библиотеках и посещала судебные заседания. Благодаря особому положению Леврье в судебной системе и его глубокому интересу к вопросам права и гендера, Оклер также анализировала и критиковала существующие правовые структуры французского и исламского законодательств и их влияние на положение алжирских женщин. Многочисленные публикации Оклер об Алжире стали формой выражения ее размышлений, впечатлений и аналитических выводов, однако позиция самих алжирских женщин — их желания и опыт — фактически отсутствовала в ее текстах. Хотя Оклер искренне стремилась улучшить их положение, ее исследования, по сути, служили интеллектуальным полигоном для разработки собственных феминистских идей и проектов. 

Колониализм и антропология

Когда в 1870 году военное управление в Алжире сменилось гражданским, Оклер столкнулась с крайне маскулинной и патриархальной культурой. После этого перехода к гражданскому управлению Франция стала проявлять все большую обеспокоенность положением мусульманских женщин, которых колониальные власти воспринимали как индикатор уровня цивилизованности алжирской культуры. Столкнувшись с вопросами, касающимися ассимиляции алжирцев и их прав в рамках Французской республики, колониальные власти указывали на подчиненное положение женщин как на доказательство фундаментальных и непреодолимых отличий арабов от французов — как живущих в метрополии, так и французских поселенцев в колониях. Это служило инструментом для рационализации продолжающейся политики лишения коренного населения избирательных прав. Джудит Суркис отмечает, что на раннем этапе завоевания Алжира французская администрация активно использовала представления о мусульманских семьях и сексуальности мусульман для обоснования необходимости колониального доминирования. Вопросы гендера и сексуальности пронизывали официальные политические и правовые дискурсы французского империализма.

Идеологизированная антропология эпохи подпитывала риторику правительства о фундаментальных иерархических расовых различиях между колонизаторами и колонизированными. Французские антропологи описывали алжирских арабов как агрессивную «завоевательную расу, чьи нравы противостоят нашей цивилизации и чей характер сопротивляется „адаптации“ к западной культуре». Эта концепция арабской расы, наделенной качествами, противоположными французским ценностям, подкрепляла господствующую имперскую аргументацию против расширения прав алжирцев и равенства. Соответственно, алжирцы оставались подданными, а не становились гражданами республики, поскольку по своей природе они никогда не смогут стать французами.

Франция настаивала на существовании единой для всех народов исторической траектории с линейной хронологией — при этом сама Франция находится на ее вершине. Отрицание места коренных народов в современности, согласно концептуализации Фабиана, помещало их в позицию отстающих на этом единственно возможном пути цивилизационного развития. Проецируя это теоретическое уравнивание, Франция могла игнорировать или обесценивать любые различия между собой и колонизированными — когда это было удобно и выгодно для ее империалистической власти. Это служило оправданием насильственного «улучшения» этих культур. 

Феминистский империализм Оклер

Оклер придерживалась ряда аспектов ассимиляционной эволюционной концептуализации расы. Дискурс культурных и расовых иерархий был настолько распространен в интеллектуальной среде XIX века, что даже противники империалистического проекта не могли полностью избежать его гегемонии. Антиимпериализм Оклер — как и Одуар, Рузад, Минк и Мишель — формировался в этом контексте. Будучи республиканской социалистической феминисткой, Оклер считала республиканизм идеальной формой правления. Хотя она резко критиковала французское государство (прежде всего за лишение женщин избирательных прав и их подчиненное положение, а также за неправильное применение им империалистической власти), она все же видела в республиканской Франции потенциал для установления равенства и обеспечения справедливости в ее колониях. Ее представления о социалистической республике, о правительстве, для которого социальный вопрос оставался неразрывно связанным с политическим, разделяли большинство республиканских социалистов, включая Рузад.

Но именно этот вопрос продолжал вызывать множество споров в Третьей республике. Как отмечает Джоан Валлах Скотт, Оклер считала, что символическое включение женщин в некую общественную категорию (частную или домашнюю — в отличие от публичной или политической) демонстрировало связь между лишением женщин избирательных прав и постоянной деполитизацией социального вопроса. В истинной республике социальное включает в себя политическое; это позволило бы комплексно решать вопросы социального, экономического и политического равенства. Такая республика охватывала бы различные типы граждан, независимо от пола. Для Оклер республиканизм содержал в себе надежду на освобождение французских женщин (и рабочих), а следовательно, и других угнетаемых групп, находящихся в ведении Франции, то есть ее колониальных субъектов. Хотя Оклер была социалисткой, ее республиканизм сближал ее с либералами того периода, которые верили, что французская республиканская модель светского образования и представительного правительства может освободить угнетенных арабов. В частности, Оклер рассматривала империализм как средство для осуществления социальных, культурных и правовых изменений, способных улучшить жизнь и положение женщин в колониях. «Арабский народ, — писала она из Алжира в 1891 году, — может получить… все, став французами».

Опираясь на личный опыт, полученный в колонии, Оклер увидела сходства между расами и, как ей казалось, стремление к франкофикации со стороны не только арабских женщин, но и арабских мужчин. Она хотела помочь алжирцам ассимилироваться во французском обществе. Ее утверждение о том, что «мечта арабских женщин — ассимилироваться и стать француженками», было следствием ее убежденности в значимости и привлекательности французского республиканизма; она проецировала собственные ценности и желания на арабских женщин. Оклер минимизировала существовавшие культурные и правовые различия между французами и алжирцами, например сравнивая восемь жен Карла Великого с современной арабской практикой полигамии. Приписывая эти отличия разнице в степени исторического развития, она помещала алжирцев на историческую траекторию, основанную на империалистической концепции, которая относила их к прошлому Франции, — однако делала это ради достижения собственных политических целей. Оклер утверждала, что, по мере того как алжирцы будут становиться все более цивилизованными в условиях феминистского империализма, они откажутся от таких устаревших практик, как полигамия.

Оклер считала колониальные власти ответственными за ускорение этого процесса, а в отказе от выполнения этих обязательств она и ее коллеги — журналистки-феминистки — обвиняли Францию. Требуя законодательного отказа от полигамии в Алжире, Оклер писала, что Франция не заслужила «эту величественную колонию… если мы не знаем, как использовать наше право, чтобы сделать арабов цивилизованными… Чтобы подчинить Алжир французской системе морали, необходимо упразднить полигамию». Оклер представляла «право сделать арабов цивилизованными» как связанное с надлежащим применением принципов морали. На страницах La Citoyenne она критиковала и осуждала власти метрополии и колонии, продвигая феминистский империализм и требуя юридической отмены того, что она называла «дикими и извращенными инстинктами» арабов. Она утверждала, что французские феминистки способны повлиять на внедрение эгалитарных феминистских принципов, включая те, что еще не были реализованы в метрополии, с тем чтобы искоренить «базовые инстинкты» арабов. В соответствии с ее представлениями о расовой эволюции, эти «инстинкты» могли быть устранены не только в ходе длительного исторического процесса, но и более быстрым способом — посредством французской феминистской интервенции в правовой кодекс. В рамках концептуализации Оклер инстинкты являлись скорее культурным, нежели биологически обусловленным явлением; если их не поддерживать, то возникает возможность для трансформации. Поддержка со стороны феминистского империализма, по ее мнению, могла привести к юридическому и культурному отказу от полигамии, тем самым фактически поднимая женщин, принадлежащих к коренному населению, на новый уровень и улучшая условия жизни как в самой колонии, так и во Франции в целом.

Непосредственно связывая предоставление женщинам избирательных прав с проблемой полигамии, Оклер утверждала: «Если бы женщины Франции обладали надлежащей властью, эта дикость [полигамия] давно бы прекратила свое существование на нашей территории». Она призывала к женской солидарности в борьбе против полигамии. Оклер приветствовала и поддерживала широко распространенное в этот период эссенциалистское утверждение о «естественном» морально-нравственном превосходстве женщин, которое, по ее мнению, могло бы способствовать устранению полигамии. Обращаясь к «Великой Франции», она утверждала, что лишение французских женщин избирательных прав препятствует юридическому и социокультурному прогрессу, а следовательно, и «всеобщему благу» на всей французской территории.

Оклер имела противников, принадлежащих к различным частям политического спектра: со стороны мужчин-социалистов, протестовавших против предоставления женщинам избирательных прав из-за страхов, связанных с традиционной близостью женщин к католической церкви; со стороны консервативного крыла либерального феминизма, включая ее бывших соратников Дерэм и Ричер, которые выступали только за гражданские права; а также с наиболее упорным и агрессивным сопротивлением со стороны правых. В ответ на критику Оклер в адрес полигамии один из противников опубликовал анонимную саркастическую заметку: «Мы миримся с нашей традиционной системой ханжеской моногамии, но оставляем плодовитую и праведную полигамию арабам, оставляем Алжир алжирцам, а женщинам, выступающим за женскую эмансипацию, — их бредни». Будучи консерватором, противником империализма и феминизма, этот автор обесценивал обвинения La Citoyenne в адрес французов в супружеской неверности, воспроизводил сексуализированные расовые стереотипы об арабах, выступал за отказ Франции от колонии и унижал феминисток. Противники империализма существовали как среди левых, так и среди правых, и этот правый комментатор считал Алжир и живших там арабов примитивными и недостойными французского вмешательства и «помощи».

Как отмечала Антуанетт Бёртон в отношении британских феминисток и как утверждала Лейла Рупп применительно к европейским и американским феминисткам в международных женских организациях, белые феминистки использовали язык сестринства, одновременно представляя себя авангардом, ведущим своих колонизированных «сестер» к освобождению. Позиция Оклер отличалась от этих установок по двум важным направлениям. Во-первых, она признавала, что французский империализм оказывал негативное воздействие на колонизованных, и утверждала, что «их политическое исключение унижает их в социальном отношении и разрушает в экономическом». Во-вторых, будучи республиканской социалисткой, в своей критике она выходила за рамки исключительно гендерных форм угнетения, признавая, что религия, раса и класс также играли важную роль в ее идеологическом оправдании существования французской империи. Она высказывалась в пользу сильного антиимпериализма, основанного на ее понимании механизмов функционирования империи, и одновременно продвигала феминистский империализм, опираясь на свое понимание того, каким формам угнетения подвергаются алжирские женщины. Присваивая империалистические концепции и отдельные элементы имперской формы, Оклер надеялась утвердить феминистский империализм как экспансионистский проект освобождения.

Оклер осуждала существующее колониальное право, опираясь на свои выводы о предрассудках и подчиненном положении женщин, на наблюдения за мусульманами, берберами и другими коренными группами, а также за бедными слоями населения. Среди этих аналитических категорий класс играл наименьшую роль в ее рассмотрении положения колонизированных женщин. Хотя Оклер признавала различия между группами коренных арабов и обращала внимание на женскую бедность, она часто рассуждала об «арабских женщинах» как об однородной группе. Как отмечает Клэнси-Смит, само название книги Оклер «Арабские женщины» сводило всех арабских женщин к единому типу, стирая сложность и различия. Не игнорируя полностью вопрос класса в колониальном контексте, ее анализ тем не менее фокусировался в основном на категориях гендера и расы. Расизация инаковости арабских женщин у Оклер приводила к нивелированию различий.

Оклер рассматривала имперский проект как гуманитарную миссию. Она утверждала, что, «установив власть над Алжиром, Франция взяла на себя ответственность за счастье арабов… и за приобщение их к преимуществам цивилизации». Вместе с тем Оклер видела, что Франция не выполняет свои обязанности. Арабские мужчины и женщины оставались политически, социально и экономически несостоятельными; они жили в условиях режима, при котором, по словам Оклер, «существует лишь небольшая группа французской элиты, считающая арабскую расу людьми». Алжирские евреи получили французское гражданство в 1870 году в результате новой республиканской освободительной волны, перехода от военного управления к гражданскому и давления со стороны французского еврейского сообщества. Хотя европейские иммигранты к этому времени также стали полноценными гражданами, мусульмане — нет. Осуждая подобную дискриминацию, Оклер писала в неопубликованном эссе «Prejugé de race et de sexe» («Предубеждения относительно расы и пола»), что «европейцы питают к арабам те же самые предрассудки, что и мужчины — к женщинам». Лишение прав по расовому и половому признакам, полагала она, носит сходный характер: колониальный контроль и подавление женщин (включая изоляцию, детские браки и полигамию) указывали на взаимосвязанную природу империалистического сексизма и расизма во Франции.