Магеллан был вне себя от ярости, когда...

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Роджер Кроули. Битва за пряности. Как противостояние XVI века определило устройство современного мира. М.: Альпина нон-фикшн, 2026. Перевод с английского Ольги Корчевской. Содержание

Их первая встреча с сушей обернулась горьким разочарованием: безжизненный атолл без единой возможности поставить судно на якорь, «опоясанный рифами, будто природа вооружила его против морской стихии». Мореплаватели дали ему название Несчастливый остров, а вскоре обнаружили и второй подобный атолл — остров Акул. Вскоре после этого корабли пересекли экватор. Магеллан прекрасно знал, что эта воображаемая линия пролегает через Молуккские острова — казалось бы, самое время лечь на западный курс и следовать вдоль экватора. Однако флотилия продолжила путь на северо-запад — к архипелагу, известному испанцам как Западные острова (позже названному Las Filipinas, Филиппины). Неужели это и было его тайным замыслом, когда он вписал в договор пункт о праве оставить за собой два острова, если откроет более шести?

6 марта раздался возглас: «Земля! Земля!» Матрос на марсовой площадке наконец-то разглядел два острова более многообещающего вида: зеленые холмы, кокосовые пальмы, соломенные хижины — все это были признаки жизни. Измотанные до предела моряки «при этих неожиданных словах обрадовались так, что тех, кто не проявил восторга, сочли безумными». Появилась надежда найти еду, шанс пополнить запасы. Якорь бросили в бухте Гуама — одного из Марианских островов. Навстречу вышли на лодках островитяне, но их «приветствие» повергло моряков в шок. Едва корабли стали на якорь, как туземцы бросились штурмовать палубы, присваивая все, что попадалось под руку. Несколько человек срезали с каната личную шлюпку Магеллана и утащили ее. Ошеломленные моряки, обессиленные до предела, едва ли могли противостоять грабежу. Ситуация выходила из-под контроля. Завязалась драка. Непрошеных гостей сбросили за борт, а затем дали залп из артиллерийских орудий, убив нескольких мародеров.

Магеллан был вне себя от ярости. На следующий день он отправил на берег карательный отряд: матросы сожгли ближайшую деревню, убили нескольких туземцев, захватили продовольствие и отобрали шлюпку. Реакция раненых и умирающих была одновременно необычной и жалкой:

Когда мы ранили этих людей из арбалетов, стрелы которых насквозь пронзали их тела в области поясницы, они глядели на стрелы с великим изумлением, тянули за древко то в одну сторону, то в другую, выдергивали и умирали. Раненные в грудь проделывали то же самое, что вызывало в нас великое сострадание.

Будучи этнологом, Пигафетта не упустил возможности описать этих людей: их внешность («высокие и хорошо сложенные»), одежду и оружие, состоявшее только из копий с наконечниками из рыбьих костей. Он пришел к выводу, что эти люди, «судя по всему, считали, что в мире нет других людей, кроме них». Удивительно, но в перерывах между боями местные пытались с ними торговать. В коммуникации между европейцами и народом чаморро явно присутствовал некий барьер взаимопонимания.

Особенно поразили Пигафетту их каноэ с балансирами — настолько быстрые и маневренные, что это казалось чудом. Это было их первое знакомство с традиционными для западной части Тихого океана и Малайского архипелага судами — проа:

Эти лодки по виду напоминают fucelere [венецианские гребные суда], только ýже, а цвет у них разный: одни черные, [некоторые] белые, другие красные. На противоположной стороне от паруса прикреплен большой деревянный брус с заостренной верхушкой и поперечными шестами, лежащими на воде, чтобы придать лодкам устойчивости. Парус сшит из пальмовых листьев и формой похож на латинский. Вместо руля они используют некую лопатку, напоминающую совок для угля с деревянным наконечником. По желанию они могут менять местами нос и корму [в буквальном смысле: сделать корму носом, а нос — кормой], а в движении эти лодки подобны скачущим по волнам дельфинам.

Когда мореплаватели покидали острова, их преследовали полчища этих лодок, а женщины рыдали и рвали на себе волосы, оплакивая погибших.

К этой высадке относится один вселяющий ужас эпизод: «Некоторые из наших больных умоляли, если мы убьем мужчину или женщину, приносить им внутренности — они верили, что это моментально вернет им здоровье». Однако куда более действенным средством, чем каннибализм, были свежие фрукты и овощи, которые удавалось раздобыть. Изначально Магеллан назвал это место островами Латинских Парусов, но после отплытия дал им другое название — Las Islas de los Ladrones — Разбойничьи острова. Для единственного англичанина в экспедиции свежие припасы прибыли слишком поздно. Мастер артиллерии по имени Эндрю, уроженец Бристоля, скончался в день отплытия — 9 марта. Корабли двинулись дальше. Самому Магеллану оставалось жить менее трех недель.

16 марта взорам мореплавателей вновь открылась земля: зеленые берега и горные цепи острова Самар. Это было их первое знакомство с Западными островами. В соответствии с церковным календарем Магеллан нарек остров именем Святого Лазаря. Случайно, а может, и преднамеренно, достигнув этого лабиринта из тысяч островов, они оказались в самом его центре — среди россыпи разрозненных клочков суши, зажатых между двумя крупными массивами: Лусоном на севере и Минданао на юге. Обогнув Самар, они ненадолго высадились на маленьком островке. А когда на следующий день бросили якорь у острова Хомонхон, им показалось, что они очутились в совершенно другом мире. После мрачных ужасов пролива, необитаемых атоллов и Разбойничьих островов в этом месте, казалось, можно было отдохнуть. Для больных поставили навес, закололи привезенную с Гуама свинью; здесь же нашлась и пресная вода. 18 марта к берегу причалила проа с девятью мужчинами на борту. В ожидании очередной стычки Магеллан приказал команде оставаться на местах и не издавать ни звука. «Когда эти люди вышли на берег, — пишет Пигафетта, — их вождь направился прямиком к капитан-генералу, жестами выражая радость по поводу нашей встречи». Стало ясно — перед ними другой мир. Аборигены были доброжелательны и не выказывали тревоги. Европейцы преподнесли традиционные дары, чтобы расположить туземцев к себе: колокольчики, шапки, зеркала. Языком жестов местные жители сообщили, что взамен снабдят их едой.

В последующие дни общение складывалось исключительно мирно. По всему было заметно: чужеземцы прибыли сюда не впервые. «Мы очень быстро установили контакт с этими людьми. Они вели себя дружелюбно, называли свои имена и окрестные острова... Их общество доставляло нам истинное удовольствие, поскольку они были славными и весьма приятными в разговоре». Моральный дух команды был на высоте. «Капитан ежедневно сходил на берег, чтобы навестить больных, и каждое утро собственноручно поил их кокосовым соком, что в высшей степени их подбадривало». Пигафетта с восхищением описывал разнообразные способы применения основного продукта питания островитян — кокоса. У него появилось время детально изучить внешний вид аборигенов — покрытого татуировками вождя с золотыми серьгами и браслетами; мужчин с такими большими отверстиями в мочках ушей, что в них можно было просунуть руку; обычай натирать маслами тела для защиты от воздействия стихии. Магеллан устроил демонстрацию пушечного залпа, «от которого они пришли в неописуемый ужас и попытались выпрыгнуть с корабля». Подобные представления никогда не были совершенно невинными — Магеллан намеренно «поигрывал мускулами».

25 марта, незадолго до Пасхи, когда команда готовилась к отплытию, Пигафетта едва не погиб: «Я подошел к борту судна, чтобы порыбачить, стал на леер... нога соскользнула, потому что шел дождь, и я упал в море, при этом никто меня не видел». Не умея плавать, он оказался на волосок от гибели. «В последний момент, когда вода уже захлестнула меня, я нащупал грота-гитов... крепко ухватился за него и отчаянно кричал, пока подоспевшая шлюпка меня не спасла. В тот самый день мы взяли курс на юго-запад, пройдя между четырьмя островками».

По мере продвижения вглубь Филиппинского архипелага встречи становились более плодотворными. 28 марта в подошедшей к ним лодке оказались люди, с которыми Энрике, слуга Магеллана, сумел пообщаться на малайском языке. Это был переломный момент. Для Магеллана, ходившего в восточном направлении до говорящей на малайском Суматры, это служило доказательством связи между мирами и свидетельством обширных контактов филиппинцев. Языковая общность расширила возможности для контактов. Когда осторожным туземцам были доставлены на плавучем щите первые дары, те отправились доложить об этом своему вождю. «Примерно два часа спустя мы увидели два балангая [местные парусные лодки]. Так [здешние жители] называют большие парусники. Они были переполнены людьми, а на большей из лодок под навесом из циновок восседал вождь». При языковом посредничестве Энрике был установлен дружественный контакт. Туземцы поднялись на борт —все, кроме вождя, раджи Коламбу, который остался в своей лодке. На прощание вождь преподнес Магеллану золотой слиток, однако тот, как ни странно, отверг подарок. Расчет был на то, что демонстративное равнодушие к золоту впоследствии поможет сбить на него цену.

Следующий день был Страстной пятницей. Для Магеллана этот религиозный праздник, судя по всему, имел особую значимость. На этот раз вождь все-таки поднялся на борт корабля, и обмен дарами состоялся. Магеллан наладил контакты с местными альянсами, объявив, что хочет установить кровное братство с Коламбу, правителем острова Лимасава. Не ограничившись презентацией имевшихся на корабле богатых товаров, Магеллан устроил показательные выступления с европейским оружием: сначала прогремел залп «всех корабельных пушек, вызвавший у аборигенов неописуемый ужас. Затем капитан-генерал приказал одному из матросов облачиться в доспехи и окружил его тремя воинами, вооруженными мечами и кинжалами, которые осыпали его ударами по всему телу. Это зрелище едва не лишило вождя дара речи». Увлекшись, Магеллан заявил, что один его вооруженный воин стоит сотни солдат вождя. «Он показал вождю кирасы, щиты и мечи и провел для него настоящий строевой смотр».

Пусть от увиденного вождь и испытал благоговейный страх, однако подтверждающие военное превосходство расчеты Магеллана внушили ему опасное чувство неуязвимости. Чтобы установить более тесные контакты, Пигафетта в компании еще одного члена команды был отправлен на пиршество к вождю, у которого они остались на ночь. Внимательный к деталям Пигафетта фиксирует все подробности церемоний, устройство жилищ и даже внешность вождя:

Одет он был с царственной пышностью и выделялся среди соплеменников благородной осанкой. Иссиня-черные волосы ниспадали на плечи, на голове красовалось шелковое покрывало, а в ушах — две массивные золотые серьги... Хлопчатобумажная ткань с изысканной шелковой вышивкой закрывала тело от пояса до колен, у бедра в искусно вырезанных из дерева ножнах висел кинжал с длинной золотой рукоятью. Каждый зуб его был украшен тремя золотыми точками, отчего казалось, что все зубы скованы золотом. От него исходил аромат ладана, а смуглое тело сплошь покрывали рисунки [татуировки].

31 марта 1522 года, Пасха. От ужасных событий в бухте Сан-Хулиан их отделяет ровно год — теперь они будто в другом мире. Настроение приподнятое. В своем недавнем счастливом избавлении от смерти Пигафетта углядел заступничество Богородицы. На Лимасаве все складывается удачно: всплеск религиозных чувств, легкость, с которой туземцы поддаются внушению, открытие тропического рая после всех лишений, пережитых во время похода через пролив, — все это воодушевляет команду. И Магеллан будто поверил, что отныне для него не существует преград. Риск оказался оправданным. Вероятно, он вытеснил из головы мысли о том, что «Сан-Антонио» возвращается в Испанию с собственной версией смерти Хуана де Картахены и что эта история еще может дорого ему обойтись.

В день Пасхи в нем разгорелся религиозный пыл. Вот как это описывает Пигафетта:

Когда настало время мессы, мы высадились на берег — около пятидесяти человек, без доспехов, но с оружием, облаченные в лучшие одежды. Еще до того, как шлюпки достигли суши, прогремели шесть залпов — в знак мирных намерений... Ступив на землю, мы стали свидетелями, как два вождя заключили капитан-генерала в объятия и стали по обеим сторонам от него. Затем торжественной процессией мы двинулись к освященному месту, недалеко от берега. Перед началом мессы капитан окропил мускусной водой обоих вождей.

Туземные властители, подражая священным обрядам, тоже приняли участие в службе. После мессы состоялось показательное сражение на шпагах, за ним — торжественный вынос креста. Позднее крест водрузили на вершину одной из близлежащих гор, формально — в качестве духовного щита, но в действительности — как тайный символ присвоения земель. Планы Магеллана на этом не заканчивались. Он обратился к вождю: «Назови своих врагов, и я отправлю корабли, чтобы уничтожить их и подчинить тебе». Ответ был уклончив: дескать, сейчас не время. На острове не хватало запасов еды, и, когда спросили, где можно добыть продовольствие, туземцы указали на соседний остров Себу. Затем последовала двухдневная проволочка с предоставлением лоцманов, что свидетельствовало о наличии сомнений. Когда корабли наконец отправились в путь, вождь присоединился к ним на собственной лодке.

В полдень 7 апреля флотилия приблизилась к порту Себу, вновь ошеломив туземцев грохотом пушечных залпов. Хумабон, вождь острова, радушно встретил гостей, не забыв, впрочем, упомянуть о местном обычае: приезжие должны заплатить порту дань. Однако Магеллан больше не был настроен делать примирительные жесты и велел переводчику передать свой бескомпромиссный ответ: «ни одному властителю в мире он не будет платить дань, и если вождь хочет — будет мир, но если изберет войну — будет война». Купец из Сиама, уже знакомый с нравом португальцев, отвел вождя в сторону и шепнул, что эти люди опасны: «Обходись с ними по-доброму — и они ответят тем же. Но стоит причинить им зло — воздадут вдвойне, как они поступали в Каликуте и Малакке». Снабдив гостей едой, Хумабон в течение суток обдумывал услышанное, а потом отменил дань.

Затем последовали мудреные церемонии братания: обмен дарами, пиршества, клятва на крови, показательные сражения испанцев. Цель у всех этих действий была двойная: произвести впечатление и внушить страх. В речах сквозили как угрозы, так и посулы: «Наше оружие ласково к друзьям и беспощадно к врагам; как платки стирают пот с лица, так наше оружие ниспровергает и уничтожает всех противников». Магеллан повысил ставки: объявил эти земли испанскими и стал искать покорных союзников. Кончилось тем, что Хумабон сам принес дань самому могущественному в мире владыке. Пигафетта тем временем в подробностях описывал жизнь и быт островитян, их верования и экзотические сексуальные практики. Моряки (и сам Пигафетта) с энтузиазмом пользовались услугами местных женщин.