Лунный свет меньше сна

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Бэй Дао. Роза времени. Несовременник, 2027. Перевод с китайского Ивана Алексеева

1

говорить правду — значит плести сад из тропинок

Если смотреть с позиций мировой литературы — Бэй Дао (北島; р. 1949), вероятно, самый значительный из ныне живущих китайских поэтов. Ровесник Китайской Народной Республики, он провел детство и юность в пекинском районе Сичэн или попросту «западном городе». Так, буквально с первых штрихов жизнь поэта была вписана в координатную сетку национальной истории. Благодаря рано обозначившемуся писательскому таланту, он смог поступить в элитную Старшую школу № 4, однако закончить среднее образование ему помешала эпоха. С началом «культурной революции» занятия были приостановлены: за считаные недели лучшее учебное заведение страны превратилось в оплот классовой борьбы, а вчерашние учащиеся — в хунвэйбинов (буквально: красногвардейцы; участники созданных в 1966–1967 годах отрядов студенческой и школьной молодежи).

После нескольких лет «непослушания» разбушевавшуюся молодежь ждал долгий период трудового перевоспитания, и, будучи выходцем из интеллигентной семьи, Бэй Дао также не избег этой участи. С 1969 по 1980-й — одиннадцать лет, — именно столько юноша числился в шестой строительной бригаде. С этого же времени он предпочитает вести отчет своих поэтических практик, не подчиненных политической повестке. И в подобных опытах «новоиспеченный рабочий» не был одинок: из ближайшего круга «подпольным» сочинительством занимались еще как минимум трое приятелей — Ман Кэ (芒克), До До (多多) и Гэнь Цзы (根子). Тогдашние черновики еще были подписаны настоящим именем поэта — Чжао Чжэнь-кай (趙振開). 

«Потому что мы еще молоды» (因爲我們還年輕), «Привет, гора Байхуа» (你好，百花山), «Улыбка · снежинки · звезды» (微笑·雪花·星星) — одних только названий текстов могло бы хватить, чтобы составить представление о тогдашней стилистике автора. Коллективному быту противопоставлялись переживания частного человека — чаще подчеркнуто романтизированные, но порой и вполне реалистичные, как, например, в стихотворении «Дни» (日子):

用抽屜鎖住自己的秘密
在喜愛的書上留下批語
信投進郵箱，默默地站一會兒
風中打量著行人，毫無顧忌

…

тайны закроешь на ключ в ящик стола
на страницах любимых книг оставляешь заметки
в почтовый ящик положишь письмо, постоишь молча 
на ветру смеришь взглядом прохожих — без капли жалости

…

Почти незаметный сегодня прием «монтажа» полвека назад стал настоящим открытием для начинающего поэта. В условиях депривации печатной продукции, откровения добывались ценой немалого риска — преимущественно из «запрещенных» книг, выходивших скромными тиражами и хранившихся в частных коллекциях партийных работников. По обрывочным воспоминаниям Бэй Дао можно обрисовать контуры его «библиотеки»: Лорка, Кафка, Сартр, Тургенев, Эренбург, Эйзенштейн… В соответствии с господствовавшей в те годы идеологической доктриной, литература должна была служить общему делу построения социума, воспитывая и направляя народные массы — картина, легко соотносимая с советской действительностью. На этом фоне попытка вернуть себе по-детски «рассеянное» восприятие мира сама по себе воспринималась как бунт. В предельном виде такое фасеточное зрение воплощено в «Записках из города солнца» (太陽城札記):

……

青春

紅波浪
浸透孤獨的槳

藝術

億萬個輝煌的太陽
顯現在打碎的鏡子上

人民

月亮被撕成閃耀的麥粒
播在誠實的天空和土地

…

……

молодость

алые волны
впитало весло одинокое

искусство 

мириады сияющих солнц
проявились в разбитом стекле

люди

луна разорвана в яркие зерна 
брошена в честное небо и честную твердь

…

Помимо очевидного посягательства на главный «солярный» символ режима, в контексте «культурной революции» почти неизбежно вызывавший ассоциации с фигурой Мао Цзэ-дуна (毛澤東), такое осколочное письмо утверждало принципиальную рассредоточенность мира. Луна — краеугольный образ классической традиции — противопоставлялась дневному светилу как вестница грядущего обновления, а единство фрагментов достигалось не за счет монолитной однонаправленной спаянности, но вследствие полифонической взаимодополняемости строк. На это же указывает и финал цикла, также известный как самое лаконичное стихотворение в новейшей истории китайской поэзии: 

生活

網

жизнь

сеть

1976 год вновь проявил связь судеб страны и поэта. События развивались стремительно. Формально апрельская демонстрация на площади Тяньаньмэнь была посвящена памяти Чжоу Энь-лая (周恩來) — первого главы Госсовета, выдающегося дипломата и народного кумира — однако значительная часть собравшихся требовала в том числе и отставки текущего авторитарного руководства. Бэй Дао несколько дней воочию наблюдал приготовления акции, однако о жестком ее подавлении он узнал уже только со слов товарищей. Общественные потрясения сопровождала личная драма: буквально через три месяца после протестов, пытаясь спасти человека, младшая сестра поэта Шань-шань (珊珊) утонула в реке. Внезапная утрата непоправимо сказалась на душевном здоровье матери и лишь сильней омрачила мировоззрение поэта. В сентябре все того же года не стало Великого кормчего, а уже в октябре арест его радикальных сменщиков, в сущности, ознаменовал собою конец «культурной революции». Во многом именно эта череда происшествий предопределила новый виток трансформаций поэтики Бэй Дао. Наступала пора «Пекинской весны». 

2

и — вместе с историей — он повернулся 

Дух перемен носился в воздухе, и было предельно важно не упустить открывшееся окно возможностей. В сентябре 1978 года товарищи собрались дома у художника Хуан Жуя (黃銳), чтобы отметить выход двух неофициальных публикаций. Книга Бэй Дао была озаглавлена «Иной берег» (陌生的海灘), а сборник Ман Кэ получил название «Думы души» (心事). Тогда же, согласно легенде, впервые прозвучала идея запустить неподцензурный журнал. Недолго думая,  приятели принялись реализовывать замысел. Весь следующий месяц ушел на подготовку: в один из октябрьских дней издание обрело имя — «Сегодня» (今天). Воодушевленные новым начинанием, Ман Кэ и Бэй Дао решили подобрать псевдонимы и друг для друга. С тех пор словосочетание, буквально значащее «северный остров», неизменно сопровождает поэта. 

На следующий день после завершения пленума ЦК КПК, 23 декабря 1978 года, первый выпуск «Сегодня» был готов встретить читателей. Первоначальной формой распространения стали отпечатанные на мимеографе листовки. В таком виде журнал был вывешен на так называемой Стене демократии все в той же западной части Пекина, а также во многих других «стратегических значимых точках»: на здании Министерства культуры, в парках, возле редакций официальных журналов, близ университетов. Содержание же составляли как поэтические тексты единомышленников, так и рассказы, эссе, критика и переводы. Авантюра получила даже больший резонанс, чем рассчитывали. Полиция не чинила препятствий в дистрибуции, а на последних страницах появлялись одобрительные замечания и даже адреса для рассылки. Было очевидно: в обществе сформировался не только созидательный импульс, свободный от официальных установок, но и встречный запрос на подобное независимое искусство. Буквально в течение года сарафанное радио разнесло весть о новом издании по всей стране. Для Бэй Дао «Сегодня» стал делом всей жизни. С самого первого выпуска и по сей день он выступает бессменным лидером коллектива, стремясь обеспечить самый высокий стандарт исполнения на всех стадиях подготовки. Ведь на кону стояло право творить свою историю. 

Здесь же немаловажно упомянуть еще один инцидент, поспособствовавший «установлению имени» автора. После десятилетия «культурной засухи» вновь набирал силу главный в своей сфере государственный журнал «Поэзия» (詩刊). Усилиями Бэй Дао одна из копий установочного номера «Сегодня» дошла до тогдашнего заместителя главного редактора Шао Ян-сяна (邵燕祥), и с его легкой руки в официальную печать просочилось самое цитируемое стихотворение поэта — «Ответ» (回答). Любовь к параллелизму и сильным афористическим высказываниям явлена в этом тексте с особенной ясностью. Теперь из уст «частного человека», увидевшего мир в черно-белых тонах, зазвучали практически пророческие интонации: 

……

我來到這個世界上，
只帶著紙、繩索和身影，
為了在審判之前，
宣讀那被判決了的聲音：

告訴你吧，世界
我──不──相──信！
縱使你腳下有一千名挑戰者，
那就把我算作第一千零一名。

……

…

я пришел в этот мир
с бумагой, веревкой и тенью,
чтобы до судного срока 
голоса осужденных звучали.

говорю тебе, мир:
я––не––ве––рю!
пусть пред тобой пала тысяча прежде —
меня зачти тысяча первым.

…

В доцифровую эру мощности продвижения литературных произведений, которыми располагали официальные издания, не шли ни в какое сравнение со скромными ресурсами самиздата. Так, милостью руководства «Поэзии» имя Бэй Дао вошло в публичный контекст, а люди получили возможность увидеть модель «альтернативного» (т. е. не социалистического) героизма. Параллельно группа «Сегодня» устраивала целые серии мероприятий: встречи с читателями, обсуждения, чтения и выступления. Наибольший общественный резонанс вызвали две выставки, подготовленные совместно с объединением «Звезды» (星星). Первый опыт запомнился прежде всего в негативном ключе: в течение нескольких суток по требованию органов надзора экспонаты были сняты с показа и конфискованы. Однако вторая попытка привела к настоящей сенсации. Наплыв посетителей в Музее изобразительных искусств оказался столь ошеломляющим, что сроки показа решили продлить еще на три дня. Впрочем, выпуск несанкционированной печатной продукции все еще был запрещен, и с сентября 1980 года редакторам стали поступать устные предупреждения от соответствующих инстанций. В результате назначенный на этот месяц десятый номер так и не увидел свет. Возврат к конспирации противоречил самому демократичному духу коллектива, а неоднократные попытки зарегистрировать частное периодическое издание не увенчались успехом. Не имея возможности гарантировать безопасность участников, в конце декабря группа прекратила свою кооперативную деятельность. И тем не менее зерна славы творцов уже были брошены в землю истории.

«В тридцать лет я обрел самостоятельность» — в полном соответствии с хрестоматийным высказыванием Конфуция (孔子) на четвертый десяток Бэй Дао заступил уже в новом статусе. Незадолго до решения о приостановке «Сегодня» в его жизни случился ряд не менее важных событий. В том же 1980 году поэт сыграл свадьбу с Шао Фэй (邵飛) — современной художницей и представительницей вышеупомянутой группы «Звезды». Тогда же Бэй Дао переехал из дома родителей в собственное жилье, одновременно устроившись журналистом сначала в «Новое обозрение» (新觀察), а чуть позднее — в «Известия Китая» (中國報導). Пребывание в непосредственной близости к официальному полю позволяло своевременно улавливать колебания в литературном климате страны: недолгая оттепель подходила к концу, и уже совсем скоро течение лет вновь повернуло в неблагоприятное русло. 

3

свобода — это всего лишь
дистанция между охотником и добычей

С началом политики «реформ и открытости» и провозглашением «нового периода» искусству была предложена определенная автономия. Безусловно, отсутствие разнарядок вовсе не означало вседозволенности — рамки допустимого формировались в моменте и корректировались соответственно веяниям эпохи. Ситуация, сложившаяся вокруг «Сегодня», как раз наглядно иллюстрировала эту «скользящую» форму контроля. Поскольку самодеятельность была урегулирована на низовом уровне, ничто не мешало участникам коллектива продолжать литературную практику на альтернативных площадках. И все же, несмотря на достаточно внушительный резонанс в узких кругах, по соображениям цензуры само название журнала не могло стать достоянием официального дискурса. Вместо этого для идентификации представителей группы чаще всего употреблялось словосочетание «туманная поэзия» (朦朧詩). Превращение данного эпитета в термин началось на страницах все той же «Поэзии» — статья Чжан Мина (章明) «Нагоняющая тоску „туманность“» брала за отправную точку анализа стихотворение «Осень» (秋), принадлежащее перу автора старшего поколения Ду Юнь-се (杜運燮). В сущности, критическая заметка выражала позицию консервативных кругов с их неготовностью принять непривычные формы письма. Противоположный же полюс ярче всего представляли статьи, которые сегодня принято называть «три подъема» (三崛起): «Перед новым подъемом» Се Мяня (謝冕), «Подъем новой эстетики» Сунь Шао-чжэня (孫紹振) и «Поэтические коллективы на подъеме — о модернистских тенденциях в отечественной поэзии» Сюй Цзин-я (徐敬亞). Совсем скоро полемика перекинулась и на поколение Бэй Дао, а новая номинация получила закрепление в формате антологий. Поэты могли не принимать навязываемые ярлыки, однако из сегодняшнего дня очевидно, что подобные обсуждения работали главным образом на укрепление их известности.

Маятник настроений литературной общественности раскачивался из стороны в сторону: разговор о 1983–1984 годах, как правило, не обходится без упоминания «кампании по борьбе с буржуазными элементами». Для Бэй Дао такой поворот флюгера — по его собственному выражению — означал переход в статус «вольного художника», но на этот раз поэт успел хорошо подготовиться. За время работы журналистом ему удалось обрасти необходимым количеством знакомых, среди которых особенно ценными были связи с зарубежными дипломатами и синологами: Бонни Макдугалл, Вольфгангом Кубиным и Гораном Мальмквистом. По рекомендации последнего он, в частности, начал переводить с английского стихотворения Тумаса Транстрёмера: подборка из шести текстов была составлена по свежеизданному сборнику «Дикая площадь» и опубликована в статусном журнале «Мировая литература» (世界文學) под альтернативным псевдонимом Ши Мо (石默). Более того, совсем скоро Бэй Дао посчастливилось пересечься вживую не только с самим шведским мастером, но и с Алленом Гинзбергом и Гэри Снайдером, прибывшими с визитом в относительно демократизировавшийся Китай. На тот момент переводы поэта уже несколько лет публиковались в Европе, а в 1983 году увидел свет и первый англоязычный сборник «Записки из города солнца». Растущая популярность в среде западных специалистов открыла Бэй Дао дорогу за пределы Китая. Весной и летом 1985 года он посетил ФРГ, Голландию, Австрию и Швецию — с этой поры зарубежные поездки стали неотъемлемой частью его жизни.

Резко расширившийся кругозор отразился и в творческих экспериментах Бэй Дао. Одним из текстов, ознаменовавших приход новой поэтики, по праву можно считать стихотворение «Августом шедший во сне» (八月的夢游者). Вот его первые строки: 

海底的石鐘敲響
敲響，掀起了波浪

敲響的是八月
八月的正午沒有太陽

漲滿乳汁的三角帆
高聳在漂浮的屍體上

со дна океана каменный колокол
вызвонит волны

вызвонит август
августа полдень без солнца

парус молочный сырой
реет над мертвым телом плывущим

Образность, явно навеянная романтикой литературного маринизма, еще сохранялась, но метафорика текстов стала гораздо плотней, а форма — отточенней. Былые же темы подверглись решительному пересмотру: «пограничные» пространства, когда-то служившие отдушиной и оплотом надежды, теперь предстали источниками тревоги, а некогда дававшая силы любовь сделалась мишенью сомнений. 

Параллельно поэт пытался сотрудничать с официальным литературным дискурсом на родине. Помимо издания «Избранного» в 1986 году, одним из ключевых достижений на этом фронте стал выход «Сборника пятерых» (五人詩選) в главном издательстве Союза писателей. Как следует из названия, книга целиком состояла из стихотворений пяти единомышленников, бывших товарищей по группе «Сегодня»: Бэй Дао, Шу Тин (舒婷), Гу Чэна (顧城), Ян Ляня (楊煉) и Цзян Хэ (江河). Ман Кэ же на этот раз предпочел отказаться от сближения с государственными структурами. В студенческой среде такой «наплыв туманной поэзии» тоже воспринимался двояко: для кого-то перечисленные авторы стали настоящими знаменитостями, героями молодостями, тогда как другая часть учащихся видела в их сочинениях очередную угрозу монополизации креативных стратегий. «Страх влияния» подталкивал новые поколения к декларативным разрывам. Недовольство вызывали как определенная инерционность письма, выражавшаяся в смеси политизированной декларативности и инфантильной наивности, так и оторванность от реальной городской жизни. Все это — давно описанные закономерности литературного процесса. Вместе с тем субъект поэзии Бэй Дао едва ли носил патриаршие черты. Портрет «обычного человека» все чаще замещали образы «беглеца», «преступника» или как минимум «постороннего»:

對於世界
我永遠是個陌生人
我不懂它的語言
它不懂我的沉默

……

для мира я
навсегда посторонний
мне не понять его слов
ему не понять моей немоты

…

Сложно сказать, насколько выбор таких ролей свидетельствовал о действительном самочувствии поэта, — возможно, то были лишь «двойники», увиденные через призму официального дискурса и традиционных конфуцианских представлений о законопослушном гражданине как идеале ученого мужа. Как бы то ни было, перед вызовами человеческого существования соперничество с коллегами по цеху если и обладало смыслом, то, во всяком случае, — второстепенным.

4

Папа, ты где? Почему не вернешься домой?

В конце декабря 1988 года Бэй Дао, Ман Кэ, До До и еще несколько старых приятелей отмечали десятилетнюю годовщину «Сегодня». К несчастью, круглая дата была омрачена недавней смертью Чжао И-фаня (趙一凡), хранителя архива журнала. Встреча проходила в полутраурной обстановке — сохранилась видеозапись мероприятия, на которой можно различить два-три десятка гостей. Приблизительно в тот же период товарищами был подготовлен черновик петиции в защиту политических заключенных. Документ, призывавший освободить поборников демократии, был направлен властям в феврале следующего года, но не получил одобрения. Друзьям пришлось довольствоваться проведением собрания в поддержку инициативы, а уже весной Бэй Дао отправился в очередную поездку — на этот раз в США. Именно там его застали известия о начале студенческих демонстраций. К началу июня поэт уже прибыл в Берлин по стипендиальной программе местной службы академических обменов (DAAD). По его собственному признанию, в день трагедии на Тяньаньмэнь он целые сутки не отходил от телевизора. Оценив вектор развития событий, Бэй Дао принял решение не возвращаться на родину — решение, обернувшееся для него десятилетием странствий. 

«За шесть лет — с 1989 по 1995 год — мне довелось сменить пятнадцать адресов в семи разных странах» — таким предложением открывается позднейший текст Бэй Дао «Записки о переездах» (搬家記). Жизнь на перекладных не оставляла пространства для привередливости как в плане быта, так и в плане работы. В этом смысле случай поэта можно считать удачным — по крайней мере, ему не потребовалось возвращаться к профессиям, освоенным за время «культурной революции». Преимущественно он перемещался между различными факультетами и университетскими позициями, но ни одна преподавательская должность не могла облегчить боль от разлуки с семьей. Пройдет несколько лет, прежде чем у родителей Бэй Дао получится вывезти внучку Тянь-цзи (天汲) «на побывку» к сыну. 

Статус «изгоя» — или по меньшей мере соответствующий образ жизни — заставил поэта вновь пересмотреть творческие установки. В пределе диссидентство предполагало все тот же отказ от своего голоса — просто в пользу иных властных структур. Впоследствии Бэй Дао признавался, что капитализм представляется ему даже более страшной угрозой, нежели деспотия. Ощущая давление по обе стороны баррикад, он предпочел третий путь: 

一隻鳥保持著
流線型的原始動力
在玻璃罩內
痛苦的是觀賞者
在兩扇開啟著的門的
對立之中

風掀起夜的一角
老式檯燈下
我想到重建星空的可能

в птице цела
пологая первозданная сила
под стеклом купола
боль — удел наблюдающего
меж двух дверей
зачинавших пути

ветер одернет за угол ночь
в свете старой настольной лампы — я понял 
звездное небо можно пересоздать

Показательно, что обнаружение внутреннего резервуара свободы совпало со внешним сжатием формы. В среднем тексты стали гораздо компактней (нередко — в пределах десяти строк), а прежние приемы получили новое измерение. Во многих англоязычных разборах также подчеркивалась роль эллиптического синтаксиса новых стихотворений Бэй Дао, что только усилило их суггестивный потенциал. Теперь краеугольным камнем его метода было желание создавать произведения, противостоящие «тоталитарной» интерпретации, — выявить скрытую пластику речи. 

По счастливой случайности в тот период Бонни Макдугалл возглавляла кафедру Восточноазиатских исследований в Университете Осло. При ее посредничестве в мае 1990 года участникам группы «Сегодня» удалось провести два редсовета, а уже в августе был опубликован долгожданный десятый выпуск журнала. С тех пор печать номеров осуществлялась за пределами материкового Китая, но ценности издания оставались неизменными: служить площадкой для независимых высказываний, сопротивляясь контролю любого внешнего дискурса. Тогда же Бэй Дао понял, что на этот раз его отъезд будет долгим.

5

странствую следовательно существую

Если нежелание поэта «выбирать сторону» и повредило его западной репутации, то, как кажется, весьма незначительно. Начиная с девяностых годов редкая публикация Бэй Дао обходилась без спекуляций на тему Нобелевской премии. В таком продвижении были заинтересованы не только переводчики, но и издатели: очень скоро число «покровителей» автора пополнили такие флагманы индустрии, как New Directions Publishing и Carl Hanser Verlag. За неполные десять лет — с 1990 по 1998 год — только на английском языке свет увидело пять новых поэтических книг. Что же касается монолингвальных синофонных сборников, то их печать временно переместилась с материкового Китая на территорию Тайваня. 

Подобный протекционизм, в свою очередь, не мог не вызвать полемики. Наиболее показательным кейсом здесь стали дебаты, развернувшиеся в ответ на заметку выдающегося американского синолога и переводчика Стивена Оуэна «Что есть мировая поэзия?». В статье разговор на выбранную тему был построен вокруг феномена популярности Бэй Дао, и одна из гипотез исследователя предполагала взгляд на отобранные стихотворения как на имитацию достижений европейского модернизма. В таком разрезе само творчество поэта представало всего лишь продуктом культурного влияния Запада. Реакция академического сообщества на заявления Оуэна оказалась столь масштабной, что тот был вынужден написать сопроводительное пояснение к своим словам. Однако затронутая проблематика во многом не исчерпана и по сей день. 

На фоне дискуссий сам поэт продолжал совершенствоваться в ремесле. «Напророчив» себе судьбу эмигранта, Бэй Дао стал уделять все больше внимания взаимоотношениям текстовой и физической реальности. В некоторых его текстах «метауровень» виден невооруженным глазом: 

今夜雨零亂
清風翻書
字典旁敲側
逼我就範

……

詞滑出了書
白紙是遺忘症
我洗凈雙手
撕碎它，雨停

этой ночью — спутанный дождь
ветер листает страницы
словарь не говорит напрямую
вынуждает повиноваться

…

слова ускользают из книг
пустая бумага и есть амнезия
помыв руки 
порву — дождь остановится

На тот момент все трансграничные перемещения автора по-прежнему были возможны только благодаря паспорту беженца. Тоска по Китаю была прежде всего тоской по родной речи — в текстах Бэй Дао этого периода нередко можно встретить образы «города-крепости» или «оборонительных рубежей», лишь подчеркивающие общее чувство одиночества и изолированности. Впрочем, поэт быстро научился использовать обстоятельства в свою пользу. «Маргинальные элементы» в его художественной системе — «пьяницы», «барды», «слепые», «дети» — обладают несомненным преимуществом лиминальной позиции. То же было справедливо и для самого «переселенца»: не будучи связанным ни с одним из «твердых» слоев общества, он при всех своих трудностях мог свободней лавировать между ярусами социальной структуры. Впоследствии Бэй Дао признавал, что должен быть благодарен времени, проведенному за границей, хотя бы за возможность «отдалиться от центра». Широкая представленность в ключевых поэтических издательствах и верность идеалам космополитизма сделали его желанным гостем литературных фестивалей по всему миру: не только в Европе, но и в обеих Америках, на Ближнем Востоке и даже в ЮАР. Имена Махмуда Дарвиша, Адониса, Октавио Паса и Таникавы Сюнтаро красноречиво свидетельствуют о круге его тогдашних знакомств. Случались в жизни Бэй Дао и встречи с русскоязычными авторами — в частности, с Геннадием Айги и Иосифом Бродским. Сценарии общения, правда, несколько различались: если в «чувашском певце» поэт практически сразу увидел родственную душу, найти общий язык с нобелевским лауреатом оказалось гораздо сложнее.

Принимая во внимание все перечисленные факторы, было бы несправедливо сказать, что эмиграция имела лишь негативные последствия для Бэй Дао. С одной стороны, незапланированный отъезд отрезал поэта от прямого контакта с основной аудиторией — его новые сочинения проникали на территорию КНР лишь в гомеопатических дозах. Для широкого читателя его раннее творчество — как и вся «туманная поэзия» в принципе — уже перешло из разряда актуальных феноменов в плоскость ближайшей истории. С другой стороны, за рубежом Бэй Дао смог существенно приумножить свой символический капитал, сохранив имидж «главного современного поэта Китая» и не порвав при этом с официальным литературным дискурсом на родине. 

6

в США люди не смотрят на небо

Берлин — Стокгольм — Орхус — Лейден — Париж… В 1993 году, оставив за плечами Европу, Бэй Дао направился в Восточный Мичиганский университет. Со стороны переезд в США мог показаться закономерным этапом на пути обретения альтернативного гражданства, однако в душе поэт все еще лелеял надежду о возвращении. На следующий год, одновременно с получением грин-карты, у него наконец получилось оформить китайский паспорт. Казалось, что теперь до воплощения мечты оставалось всего одно волевое решение, и Бэй Дао вновь сделал шаг навстречу судьбе, купив билеты на рейс до Пекина. Но город детства не спешил открывать ворота. Во время прохождения таможенного контроля поэт был задержан. Последующий допрос показал, что момент для «мирного воссоединения» пока не настал — память о студенческих волнениях была еще слишком жива.

После двух лет в Мичигане Бэй Дао перебрался в городок Дэвис, а если точнее — в располагавшийся там Калифорнийский университет. В том же 1995 году ему наконец удалось воссоединиться с женою и дочерью, а стипендия Гуггенхайма помогла семейству значительно стабилизировать быт. Возможно, то было лишь равновесие катящегося колеса, но для художника даже такая форма баланса стала существенным облегчением. Новое авторское «Избранное» подтверждает догадку: на конец XX века приходится резкий взлет числа стихотворений. За первую «пятилетку» в отъезде Бэй Дао как будто бы удалось нащупать контуры нового метода, «пережить» и «присвоить» прежде чужие приемы, а оторванность от родной языковой среды только способствовала эффекту «остранения». Поэзия сделалась для него чем-то наподобие зоны добровольного отчуждения. Сознание собственной правоты достигалось внутри универсума с парадоксальными свойствами: по первому впечатлению герметичного, но на поверку — глубинно разомкнутого. При таком письме каждый предмет потенциально наделялся субъектностью. В пример можно привести несколько подобных гипнотических фрагментов: 

*

這閒置冬天的桌子
看燈火明滅

этот свободный стол, поставленный для зимы 
смотрит, как мерцает фонарь

*

月光小於睡眠
河水穿過我們的房間
家具在哪兒靠岸

лунный свет меньше сна
речная вода сквозь наши комнаты 
к какому берегу мебель пристанет

*

看那迷人的時刻：
盜賊潛入郵局
信發出叫喊

смотри, вот момент, волновавший людей:
вор пробрался на почту
письма забили тревогу

Даже с опорой на биографический контекст отношения между образами можно восстановить лишь очень условно. Ясно одно: чем удушливее становились ограничения материальной реальности, тем больше кислорода следовало извлекать из символического пространства. Там было гораздо проще увидеть условность любых иерархий. В данном случае задача поэта — указать на присутствие невыразимого, а не давать ему трактовку. В результате за исключением намеренно оттененных афористичных суждений при сквозном чтении текстов с читателем оставалась не история, не нарратив, но орнаменты и текстуры. До известной степени это можно считать развитием все той же коллажной методики, ведь единственный способ приблизиться к изображению «целого» — представить его в виде хаоса составляющих. И вероятно, лишь так поэт мог увидеть себя или хотя бы ту свою тень, которой все-таки удалось прорваться на родину:

……

橋成為現實
跨越公共的光線
而涉及昨日玫瑰的
秘密旅行提供
一張紙一種困境

母親的淚我的黎明

…

мосты претворяются в жизнь
проводят сквозь общий свет 
но тайное странствие, что вовлекло
розу вчерашнего дня — дает
листу бумаги форму недоумения

матери слезы, моя заря

7

мы не верим, что тьма, объявшая мир, будет вечной

Так, храня память о близких, в начале 1997 года Бэй Дао вновь оказался вплотную к границам Китая. На этот раз причина была сугубо литературной: на территории Гонконга, доживавшего свои последние дни в статусе британской колонии, проходил международный поэтический фестиваль. Список участников мероприятия включал не только синофонных гостей — Лён Пин-квана (梁秉鈞), Лок Фун (洛楓), Хуан Цань-жаня (黃燦然) среди ряда других — но и, например, Иохима Сарториуса и Брейтена Брейтенбаха. Тем не менее неопытность принимающей стороны и издержки планирования привели к скудному отклику зрительской аудитории, и именитые авторы по сути были вынуждены выступать друг для друга. Через несколько лет Бэй Дао впервые попробует свои силы в организации аналогичного события, и этот просчет будет служить ему напоминанием.

В том же году — пятого апреля, в китайский день поминовения усопших, — не стало Аллена Гинзберга. Эта смерть обозначила еще один важный рубеж в творческой биографии Бэй Дао: опубликовав заметку, посвященную памяти старшего товарища, он, таким образом, открыл для себя еще один жанр. По признанию самого поэта, такие эссе давались ему не в пример легче, чем новые стихотворения. Возможно, здесь применима аналогия — хотя и весьма отдаленная — со случаем Сергея Гандлевского, неоднократно подчеркивавшего, что главным препятствием в его писательской практике были и остаются уже написанные поэтические тексты. Жизнь за границей и постоянные перелеты предоставляли богатый материал для виньеток: люди, книги, места, факты и анекдоты — проза с готовностью впитывала любые формы повествования. В течение следующих нескольких лет из-под пера Бэй Дао вышел не один десяток очерков, а куда более ощутимые гонорары оказались приятным вознаграждением за в общем необременительный труд. 

Двадцатый юбилей «Сегодня» старые приятели отметили вместе «на нейтральной территории» — в Токио. К этому моменту большинство участников группы либо последовали примеру Бэй Дао и перебрались за границу (Хуан Жуй, До До, Ян Лянь), либо остались в Китае, значительно снизив поэтическую активность (Шу Тин, Ман Кэ). Нравственные ориентиры «высокой» литературы теперь отстаивали представители так называемого интеллектуального крыла литературной сцены — Оуян Цзянхэ (歐陽江河), Ван Цзя-синь (王家新), Чжан Цзао (張棗), Си Чуань (西川), не считая многих других. Каждый из перечисленных так или иначе внес свою лепту в деятельность коллектива — не только в качестве авторов, но и в роли редакторов, переводчиков и даже «корреспондентов», представляющих идеалы журнала за рубежом. В старшем же поколении миновавшие годы отзывались сложными чувствами. На одной чаше весов лежала гордость за достижения, а на другой — скорбь понесенных утрат, ведь в конечном итоге появлению издания предшествовали и гибель Шань-шань, и разгон апрельской демонстрации на Тяньаньмэнь. На излете столетия тема памяти стала одной из центральных в творчестве Бэй Дао. Для него поэзия была не только струной, резонирующей с самыми разными явлениями, но и нитью, кладущей шов поверх ран истории. В отдельных текстах фрагменты воспоминаний прорываются практически в форме прямого высказывания:

……

只退了一步
不，整整十年
我的時代在背後
突然敲響大鼓

…

отступить всего лишь на шаг
нет, на целое десятилетие
мой век за спиной
вдруг забил в барабан

Характерно и то, что погружение в прошлое, в молодость неожиданным образом позволило воскресить отсвет прежних надежд. Потому в стихотворениях этого периода порой можно встретить, казалось, невозвратимо утраченные доверительные интонации: 

……

不，簡單
而並不多餘
那讚美
那天空與大地
在水面之吻

…

нет, в простоте
а не в избытке
эта хвала
на глади воды — земли и небес
поцелуй

Бэй Дао своим примером продемонстрировал, что человека и его веру нельзя победить. С самого начала поэзия была для него способом отстоять свое место на полотне времени. Неслучайно параллельный литературный проект товарищей — главным образом Ман Кэ и Ян Ляня — носит название «Выживший» (倖存者). За два десятилетия «Сегодня» пережил все возможные итерации существования издания: от рукописных черновиков до полноценного цифрового домена. Но право остаться в истории давалось ценой непрерывного писательского труда. Как об этом говорил сам поэт: «Нельзя научиться писать стихи — каждый день ты должен начинать с нуля». И по мере того как сюжет жизни становился яснее, сквозь туман над океаном все отчетливее проступал берег оставленной родины. 

8

нам кажется, что мы идем в ногу со временем,
но на самом деле мы отступаем — отступаем к началу пути 

В 2001 году отец Бэй Дао тяжело заболел и нуждался если не в постоянном присмотре, то хотя бы в непродолжительном визите старшего сына. После нескольких ходатайств со стороны друзей и знакомых — если верить молве — поэту был разрешен краткосрочный въезд в КНР. Момент возвращения запечатлен у него сразу в нескольких текстах, и описания почти неизменно сопровождаются чувством неузнавания родной страны. Время оставило свой отпечаток на всем — будь то лица старых приятелей или здание средней школы. Словно не желая принять свой возраст, неожиданно давший о себе знать, Бэй Дао начнет писать мемуары о детстве и юности — книга «Город, отворись» (城門開) увидит свет через без малого десять лет. И все же, сколь бы болезненной ни была запоздалая встреча, именно с нее начался долгий путь блудного сына домой. 

Дальнейшие отношения поэта с официальной печатью на территории материкового Китая развивались по синусоиде. С одной стороны, имя Бэй Дао обладало (и до сих пор обладает) бесспорной символической значимостью и несет на себе ореол «золотого века» новейшей китайской поэзии. В то же время обилие «скользких» мест в его зарубежных публикациях существенно осложняет издателям процесс взаимодействия с аппаратом цензуры. Личный приезд автора сдвинул редакторско-типографский процесс с мертвой точки. Многолетняя засуха была прервана «Избранным» 2002 года, а уже через два года статусный журнал «Урожай» (收穫) договорился с Бэй Дао о публикации серии переводческих заметок. Впоследствии эти эссе вышли в виде отдельной книги, получившей название «Роза времени» (時間的玫瑰). Под обложкой собрания можно найти заметки о Лорке, Тракле, Рильке, Целане, Транстрёмере и Дилане Томасе. Помимо оммажей западным мастерам слова, поэт не обделил вниманием и русскоязычную традицию, включив в издание очерки о Борисе Пастернаке, Осипе Мандельштаме и Геннадии Айги. 

Вплоть до 2007 года Бэй Дао по-прежнему жил в США, то и дело переезжая по работе, и только его переход в Китайский университет Гонконга позволяет говорить об открытии следующей главы в авторском тексте судьбы. Именно Гонконг стал новым местом официальной регистрации «Сегодня» — полномочия специального административного района предполагали большую степень автономии периодических изданий, нежели то было дозволено на материке. Таким образом, мероприятия, посвященные тридцатилетию журнала, прошли сразу на двух площадках: 12–13 декабря на новом месте работы поэта, а еще через неделю — в Пекине. Кроме того, чуть менее чем через год Бэй Дао удалось провести первый фестиваль «Международных ночей поэзии Гонконга» (香港國際詩歌之夜). Среди приглашенных гостей были как уже фигурировавшие в настоящем очерке авторы (Гэри Снайдер, Лён Пин-кван, Оуян Цзянхэ), так и еще целый ряд персоналий: Элиот Вайнбергер, Курт Дравет, Кароль Брачо, Муцуо Такахаси, Чжай Юн-мин (翟永明) в числе многих других. Тогда же поэт получил долгожданное гражданство Соединенных Штатов Америки и приступил к написанию автобиографической многочастной поэмы «Не по тому пути» (歧路行), позднее вышедшей самостоятельным изданием. 

Несмотря на то что возвращение Бэй Дао на родину случилось не в одночасье, барометр поэтического письма служил неопровержимым доказательством перемен. Возможность вновь подышать воздухом Поднебесной будто сама собой сообщила текстам некоторую традиционность. Почти все известные стихотворения поэта, датированные XXI веком, выдержаны в более строгом строфическом оформлении, а симметрия — первый признак душевной устойчивости. После стольких лет нетерпимости внезапно состарившийся автор наконец нашел в себе силы если не для примирения, то как минимум для перемирия: 

……

天空在池塘養傷
星星在夜劇場訂座
孤兒帶領盲目的頌歌
在隘口迎接月亮

那最初的沒有名字
河流更新時刻表
太陽撐開它耀眼的傘
為異鄉人送行

…

небо залечивает раны в пруду
звезды разбирают места на вечерний показ
сирота ведет слепую хвалебную песнь 
встретить в ущелье луну

у изначального имени нет
теченье реки обновляет часы
солнце раскроет свой ослепительный зонт
проводить в путь иноземца

Некогда одиозный солярный символ теперь занял полагающееся ему место в образной системе Бэй Дао. К несчастью, в 2012 году тяжелый инсульт на время лишил поэта полноценного контроля над речью. Процесс терапии сопровождался в том числе практикой в визуальных искусствах: фотосъемка увлекала Бэй Дао и раньше, но теперь к ней добавилась «точечная живопись» — одну из таких картин можно увидеть, на мгновенье закрыв настоящую книгу.

К середине 2010-х годов имя поэта вновь стало неотъемлемой частью литературного процесса Китая. Так, например, забота о качестве образования внука подтолкнула его к составлению сборника «Стихи для детей» (給孩子的詩), а высокие показатели продаж лучше всего свидетельствуют об успешности просветительского проекта. В 2015 году был собран самый полный на текущий момент свод текстов Бэй Дао: в состав девятитомного собрания сочинений вошли уже упомянутые мемуары «Город, отворись» и «Роза времени», две книги поэзии, сборник статей и интервью, три тома эссе. Практически сразу вслед за этим под эгидой нескольких крупных исследовательских институций была организована первая конференция, посвященная творчеству поэта. Определенная «сакральность» его ауры достигалась теперь не за счет громких высказываний или престижных наград, но благодаря редким и тщательно взвешенным художественным репликам — каждое новое стихотворение Бэй Дао воспринимается как событие.