Линия разлома в кибернетике в 1979 году

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

В новой главе, чей русский перевод публикуется ниже, Рюйер не только в очередной раз «апдейтит» свою книгу с учетом современной литературы (которая на сей раз больше отдавала предпочтение наименованию «теория систем», а не «кибернетика»), но и четче увязывает ее с собственным более общим проектом «психобиологии», или же философии «неофинализма», где «эмбриология, а не микрофизика и не структурная лингвистика, занимает место фундаментальной науки», связующей между собой разные дисциплины.

«Неофинализм» был изложен в одноименной монографии (чей обзор предоставил Игорь Красавин) за два года до первоиздания «Кибернетики…» — и во многом рюйеровская критика механистической кибернетики опирается на его же критику механистической эмбриологии (и, шире, биологии). Критику, оказывающуюся одновременно и самокритикой, поскольку родилась она после того, как Рюйер, уже написавший вполне механистический по духу «Эскиз философии структуры» (1930), в ходе Второй мировой попал в лагерь для военнопленных Oflag XVII-A вместе с рядом ученых, таких как эмбриолог Этьен Вольф и геолог и историк науки Франсуа Элленберже, и в беседах с ними переосмыслил свои взгляды. Обе эти критики в итоге оказали колоссальное влияние на сольную философию Жиля Делеза и на дилогию «Капитализм и шизофрения», написанную в соавторстве с Феликсом Гваттари.

Кроме того, в тексте намечается, хотя и гораздо менее четко, связь рюйеровской критики кибернетики с другим проектом, одновременно выросшим из неофиналистской психобиологии и из его социальной философии, — с «Новым Гнозисом»: профетической историософией, изложенной Рюйером от лица группы американских ученых из Принстона в одноименной книге 1974 года (и далее еще в нескольких, уже от собственного имени; из них им тут припоминаются «Следующие сто веков. Историческая судьба человечества согласно американскому Новому Гнозису» 1977 года), соединяющие научные, религиозные и другие прозрения.

Текст публикуется по изданию: Ruyer R. La cibernética y el origen de la información / trad. M. Córdoba y Magro. Mexico: Fondo de Cultura Económica, 1984. P. 268–286. Перевел с испанского Артем Морозов, редактор русского издания «Кибернетики и происхождения информации».

Дмитрий Вяткин, HylePress

На первый взгляд, сегодня, в 1979 году, кибернетика «ведет себя хорошо», т. е. оправдывает свои обещания как теория, объединяющая биологические науки, гуманитарные науки и технические дисциплины. Она по-прежнему остается научной, а не мифологической теорией порядка, создания порядка и организации в целом — как в природе, так и в творениях человека.

Кибернетика лишь сменила название. Сегодня мы чаще говорим о «теории систем» или же о «системном подходе» (см. von Bertalanffy L. General System Theory. N.Y.: George Braziller, 1968).

Центральным, объединяющим и инвариантным понятием выступает информация и передача информации. Любое действие представляет собой взаимодействие, тогда как взаимодействие — всегда передача информации. Информационное взаимодействие предшествует понятиям материальной или духовной субстанции, тел, частиц (в физике), живого организма, описываемого как реализованная структура (в биологии). Оно также предшествует понятиям экономической или политической институции. Предприятие, например, или политическая организация рассматриваются как системы коммуникации, взаимодействия и обмена информацией. С другой стороны, человеческое общество рассматривается как находящееся в постоянной коммуникации с окружающей природной средой, в экосистеме.

Критики и «злые языки» утверждают, что теория систем — это новая прихоть интеллектуалов, всегда жаждущих нового вокабуляра, что позволит им одеть старое в новые одеяния, украсив его новыми словечками. Теория систем, воплощение кибернетики, в сочетании с принятием экологии, то есть с учетом взаимозависимостей человека и окружающей среды, представляет собой перекресток метафор и аналогий, приблизительных «моделей», переносимых из одной области в другую, все дальше и лучше, в надежде (в лучшем случае) выделить инварианты или с вульгарной амбицией (в худшем случае) создать блестящие междисциплинарные (еще одно модное словцо!) изложения, где физика, космология, биология и политика составляют главы новой супернауки о системах.

Критики не совсем ошибаются. Даже в трудах серьезных «системщиков» изобилуют путаница и кавардак. Мир, как говорит Эдгар Морен, имеет «шекспировское измерение». В нем разыгрываются трагедии и фарсы. Есть периоды, которые, согласно кибернетике, стремятся замкнуться, но движутся по открытой спирали «согласно гераклитовской диалектике, в турбулентном антагонизме». Кибернетическая машина «волнообразна». Благодаря обратной связи она достигает циклической стабилизации. Таково описание мира. Но мир также есть и нечто большее. Он содержит в себе транскибернетический принцип, характеризующийся возрастающей сложностью за счет интеграции беспорядка, агрессии и турбулентности.

В действительности эти теории систем, стремящиеся рафинировать объединение физики, биологии и социологии, скорее приводят к появлению нового разлома в том, что кибернетика хотела объединить — и полагала, что ей удастся объединить.

Если мы более внимательно рассмотрим недавние анализы центрального понятия информации, то заметим, что оно, напротив, сепарировано или пересепарировано, как масло и вода. Ранние кибернетики стремились использовать понятие информации из-за его унификационного потенциала: информация материализуема, она может быть представлена в машине — искусственной или биологической — и при этом сохраняет нечто от своего обычного значения, а именно быть значимой, подобно информации в газете или на радио. С одной стороны, информация — это порядок, который можно закодировать как антислучай и антибеспорядок; с другой стороны, она может выступать в качестве научного синонима старых понятий, которые прежде считались антинаучными: финальности (или целесообразности), смысла, жизни, сознания, духа, ценности, добра и зла — будь то в биологической или социальной жизни.

Однако на деле за последние десять лет, с одной стороны, биология, вдохновляясь теорией информации, стала «редукционистской», материалистической и сосредоточилась на молекулярном уровне. Она использует термин информация «фигуративно». Она говорит о «коде», однако в крайне особом и спорном смысле. С другой стороны, социология и гуманитарные науки, также вдохновляясь теорией информации, но в ее обычном аспекте сознательного знания, передаваемого словом, печатным текстом или изображением, посвятили себя поиску моделей ультрадемократических обществ, где царит не порядок, подчиняющийся контролю традиционной власти, а информация, доступная всем и дающая каждому возможность управления, постоянного обсуждения, допустимости, и где порядок есть не что иное, как выражение «гражданского сосуществования», которое ни при каких обстоятельствах не должно материализовываться в институциях-органах.

Противоречие вопиющее: свободное обращение информации (как сознательного означивания в рамках свободы слова) препятствует какой бы то ни было информации (структурной и материальной организации общества). Здесь примирение может быть лишь риторическим.

Но давайте, не обманывая себя, рассмотрим обе стороны этого разлома.

А.

Биология, кажется, благодаря кибернетике и теории информации стала «механистической».

Мы знаем, что со времени открытия молекулярной генетики организм сравнивают с запрограммированной машиной. В эмбриогенезе программа полностью заложена в генах, состоящих из молекул ДНК. ДНК представляют собой полинуклеотиды, различающиеся расположением в последовательностях четырех азотистых оснований: А, Т, Г и Ц. Речь, таким образом, идет о сообщении, написанном алфавитом из четырех букв. ДНК управляют образованием белков, составляющих живую клетку. Эти белки состоят из комбинаций тысяч аминокислот, которых насчитывается двадцать различных классов. Однако достаточно одного «триплета» из оснований А, Т, Г, Ц, чтобы получить 4³, что равно 64 «словам» — больше, чем требуется для выбора и расположения 20 аминокислот при трансляции гена в белок. Наличествует также избыточность: одна аминокислота может «кодироваться» многими триплетами.

В этом процессе нет ничего кибернетического, что напоминало бы игру в домино или пазл. Однако кибернетическим является упорядочение активности или неактивности генов с целью производства или невыработки соответствующих белков в зависимости от «потребностей» клетки с помощью «операторов» или «репрессоров». Но сама эта упорядоченность не осуществляется посредством feedback в информирующем потоке, как в крупномасштабной саморегулирующейся машине; она по-прежнему осуществляется в виде игры в домино с помощью «заглушек» рецепторов и «открывашек». Мы далеки от центробежного регулятора паровой машины. Еще дальше мы находимся от «гераклитовских» турбулентных «антагонизмов» Эдгара Морена.

Однако как объяснить само происхождение генетических программ? Откуда берет начало их порядок? Передача информации — здесь было бы правильнее сказать «передача формы» от ДНК к белкам и клеточным ферментам — легко представима. Но переход от клеточных ферментов к массивным формам многоклеточного организма представить себе сложнее, поскольку эти формы почти всегда являются значимыми: они полезны и незаменимы; они «органичны» в этимологическом смысле слова, то есть инструментальны. Чаще всего это аппараты саморегуляции — подобно искусственным кибернетическим машинам. Это каналы, фильтры, насосы или реторты; зачастую они также эстетически значимы, как органы, предназначенные для того, чтобы на них смотрели.

Как представить себе переход от молекулярной игры в домино, от фигуративной программы, от псевдокода — который представляет собой не что иное, как соотношение элементарного химического инструмента и его продуктов, — к необъяснимому появлению этих органических устройств? Как только они конституируются, эти устройства становятся кибернетическими. Но именно в этот момент кибернетика уже не способна объяснить их появление. И прежде всего, еще раз: как, с другой стороны, объяснить само появление генетической программы, если программа уже существует?

Тем не менее современные генетики пытались это сделать. Назовем лишь «Энергетический поток в биологии» Гарольда Дж. Моровица (Morowitz H. J. Energy Flow in Biology: Biological Organization as a Problem in Thermal Physics. N.Y.: Academic Press, 1968), «Случайность и необходимость» Жака Моно (Париж, 1970; рус. пер. — М.: АСТ, 2022), «Логику жизни» Франсуа Жакоба (Париж, 1971; рус. пер. — М.: АСТ, 2023) и «Биологическую организацию и теорию информации» Анри Атлана (Atlan H. La organisation biologique et la théorie de l’information. P.: Hermann, 1972).

Упомянем также Джерома Ротштейна, Жудит Полонски, Джека Коэна, Хайнца фон Ферстера, Рене Тома.

Согласно весьма уместному замечанию Макса Роберта Шафрота, здесь может иметь место негэнтропия, то есть потенциальный антибеспорядок: Шафрот приводит в качестве примера документы и книги ученого, беспорядочно сложенные на полках, но которые ученый может легко найти, тогда как если кто-то наведет порядок, этот несчастный, вероятно, не сумеет ничего разыскать.

Оливье Коста де Борегар (Costa de Beauregard O. Le second principe de la science du temps. P.: Seuil, 1963. P. 66–69) считает, что слово «потенциальный» в данном случае может обозначать лишь психику наблюдателя, который знает, где находится искомая книга, и находит ее в кажущемся беспорядке.

Однако другие упомянутые выше авторы не разделяют эту точку зрения. Чтобы перейти от потенциального антибеспорядка или, также, от реального беспорядка к информации — следует сказать, к «реальной формации», или «реальному формированию», — достаточно, чтобы устройство могло улавливать порядок и лежащий в основе беспорядок. Таким образом, устройство не нужно представлять себе как психическое или воображать в виде демона Максвелла, выбирающего подходящие молекулы, либо ученого по Шафроту, выбирающего нужную книгу в беспорядке. Здесь может иметь место самоорганизация за счет «организующего случая», а затем — улавливание сохраняющегося беспорядка.

Немногие последователи фон Ферстера (von Förster H. On Self-Organizing Systems and Their Environments // Self-Organizing Systems / eds M. C. Yovits, S. Cameron. L.: Pergamon Press, 1960. P. 31–50, цит. по: Atlan H. Op. cit. P. 245) предлагают нам следующую модель. Представим себе коробку, содержащую большое количество маленьких кубиков, на каждой грани которых находится небольшой магнит. На каждой грани северный полюс находится либо снаружи, либо внутри кубика, а южный полюс — на противоположной грани. Коробку закрывают после того, как в промежутки между кубиками засыпают мелкие стеклянные шарики, чтобы кубики могли болтаться, и встряхивают ее. Если все кубики имеют грани, намагниченные на север, или все — на юг, они отталкиваются друг от друга, и никакого порядка не устанавливается. Но если у кубиков три грани намагничены на север, а три противоположные — на юг, то при встряхивании коробки и периодическом наблюдении можно наблюдать последовательные изменения общей формы, которые поверхностного наблюдателя навели бы на мысль о существовании заранее запрограммированной организации и маленьких «демонов» внутри коробки.

На самом деле это всего лишь случайные встряхивания, беспорядочные «шумы», которые превращаются в порядок, так как первые случайные структуры, образующиеся между магнитными кубиками, сразу же захватывают еще свободные кубики, словно следуя какой-то программе, и действуют как «принимающая структура», которая использует любые стимулы окружающей среды в качестве усваиваемого питания.

Точно так же беспорядочные движения запястья служат для приведения в действие пружины часов с автоподзаводом, увеличивая их негэнтропию.

Одним словом, случай, «какой угодно шум», может создать порядок при условии, что он будет уловлен «принимающей структурой».

Кроме того, и что особенно важно, сама принимающая структура может возникнуть в результате простых флуктуаций в полностью случайной системе при единственном условии: в этой системе должно наблюдаться излишнее количество — избыточность — микропорядков (определяемых самой природой элементов, таких как северная и южная грани куба). Формирование планет нашей Солнечной системы происходило именно таким образом — из космической пыли, которая, благодаря своей большей плотности в некоторых местах, притягивала к себе другие частицы пыли. Затем протопланеты увеличивались в размерах за счет постоянного воздействия метеоритов, которые они захватывали. Кристаллы, с другой стороны, образуются из перенасыщенных растворов, как структуры фон Ферстера.

Единственное различие между так называемыми живыми организмами и кристаллами заключается в том, что соответствующие химические связи в довитальных молекулах слабее (водородные связи, силы Ван-дер-Ваальса), чем кристаллические связи. Только каркас из крупных молекул лежит в основе ковалентных связей кристаллического типа. Однако более слабые нековалентные связи «обволакивают» этот каркас более хрупкими, лабильными структурами, находящимися в постоянном неравновесии, с непрерывными перестройками и более высокой степенью сложности, допускающими иерархию структур, которые Франсуа Жакоб (в «Логике жизни») называет интегронами. Между этими иерархическими уровнями органическая информация, органический антибеспорядок, может циркулировать посредством передачи порядка точно так же, как, согласно квантовой химии, периферийные электроны атомов делокализованы, объединены в молекуле, которая приобретает упорядоченную сложность за счет того, что теряют составляющие ее атомы в результате этой делокализации, представляющей собой разновидность деинформирования [desinformación], которую может использовать более высокий уровень (Полонски).

Таким образом, высшие уровни порядка могут пользоваться беспорядком низших уровней, питаться за счет захвата, быть относительно стабильными и надежными, даже если низшие уровни подвержены флуктуациям и полны ошибок (по отношению к «требованиям» высшего уровня), при условии, что они избыточны. То есть высшие уровни могут использовать не только порядок, но и беспорядок, «шум» низших уровней. Планеты, накапливая космическую пыль, питаются чем попало. Параноидальный мозг улавливает в путаном шуме разговоров то, что подпитывает его навязчивые идеи.

Одним словом, у живых существ или органических систем нет никаких «проектов», даже «проекта» воспроизводства. Кстати, по этому вопросу современные системщики отказываются от точки зрения Моно и Жакоба, согласно которой все происходит так, будто способность к воспроизводству и «проект» воспроизводства служат единственной целью, или, вернее, единственной «телеономией» живой организации. Для них единственный «проект» организма — это умереть. Но путь к смерти сам по себе затягивается. Как река на почти ровной равнине, он становится извилистым, словно намеренно оттягивая момент впадения в море.

Само воспроизводство зависит от «памяти» (в непсихологическом смысле этого слова), механически присоединенной к системе, находящейся в состоянии неравновесия, благодаря свойству самоорганизации и самосборки.

Нет «проекта» — и, следовательно, нет «программы». Генетический «код» формируется под воздействием алеаторных факторов. На этой стадии кибернетическая интерпретация теряет смысл. Что на самом деле логично. Машина с саморегуляцией не может конституироваться сама по себе, с заданными программами, реализуемыми посредством feedback, благодаря суперсистеме, «проектом» которой выступает создание машины проектов (материализуемых в генетических программах). Сами программы-контролеры проистекают из случайности, из питающего «шума», из воздействий окружающей среды, которые поддерживают и совершенствуют организм, прежде чем в конечном итоге привести его к гибели.

В начале был (беспорядочный) Шум, а на выходе — Порядок, с добавленной программой-памятью или без нее. Мораль этой истории заключается в том, что если мы лишим информацию всякого значения, то не сможем не вернуться к Демокриту и его упрощенной философии.

Б.

Рассмотрим теперь другую сторону этого разлома — теорию систем на службе сугубо информационной социологии. Сцена меняется. Несмотря на зачастую непоследовательные темы, теория систем, дочь кибернетики, использует на уровне социологии слово «информация» чаще всего в традиционном и психологическом смысле этого слова. Системный анализ, «моделирование», при котором элементы системы представлены во взаимодействии, а их развитие не носит линейного характера, применяется в самых разнообразных общественных сферах: управление предприятиями, экология, урбанистика, общественные работы, образование и операционные исследования.

Жоэль де Роснэ, вдохновленный работой Массачусетского технологического института, в которой он принимал участие, излагает практические заповеди системного подхода (de Rosnay J. Le Macroscope: Vers une vision globale. P.: Éditions du Seuil, 1975; см. также: Attali J., Guillaume M. L’Anti-économique. P.: Presses Universitaires de France, 1954; Laborit H. La nouvelle grille. P.: Robert Laffont, 1974; Морен Э. Метод. Природа Природы. М.: Прогресс-Традиция, 2005 [1977]; Singer B. D. Feed Back in Society: A Study of the Mechanisms of Mass Communication. Lexington, MA: Lexington Books, 1973; Бейтсон Г. Шаги в направлении экологии разума: Избранные статьи по антропологии, психиатрии, теории эволюции и эпистемологии. М.: URSS, 2026 [1972]; Koestler A. Janus: A Summing Up. L.: Hutchinson, 1979).

Вот самые важные «заповеди»:

1. Сохраняйте «разнообразие» во избежание дисбалансов, которым мы подвергаемся в результате односторонних и необратимых решений. Так, монокультура опасна, поскольку основана на одном виде — животном или растительном. Опасно также истребление видов, на данный момент кажущихся вредными — хищников, сорняков, — которые впоследствии могут оказаться незаменимыми. Отсюда и экологическая реабилитация животных, считающихся вредными, таких как волк или орел, которые играют важную роль в природных циклах и механизмах регуляции.

2. Децентрализуйте, позволяя «местным» или «локальным» механизмам регулирования действовать самостоятельно, не навязывая единой «произвольной» программы. Такой подход, казалось бы, противоречит системному. Но системное — не то же самое, что систематическое. В живом организме множество процессов регулирования происходит вне контроля центральной нервной системы (ферментативное регулирование, дыхание, сердечная деятельность).

3. Отбирайте, однако, ограничения, работающие против страстей, и корректные положительные обратные связи, которые усиливают реакции (например, в гонке, направленной на экономический рост и производство любой ценой, пожирающей природные ресурсы и энергию), дающие отрицательные обратные связи, приводящие систему к более органичным steady states [устойчивым состояниям].

4. Позволяйте себе подвергаться воздействию, чтобы обеспечить постепенные изменения. Ведь допущение некоторого беспорядка, даже некоторой анархии, — это также способ вырваться из жестких, окостеневших структур, неспособных эволюционировать.

До этого момента мы все еще ощущаем некоторую параллель с системным подходом, основанным на случайности в биологии, особенно в использовании или восхвалении «творческих агрессий». Остальные практические заповеди, по сути, эту параллель разрушают. Они трактуют информацию в чисто психологическом смысле.

5. Ставьте «цели», которых нужно достичь, без детального программирования.

Те, кто работает с компьютерами, знают, насколько необходимо подготовить для них работу, тщательно программируя то, что они должны выполнять в соответствии со своими схемами и памятью, к которой они должны обращаться; после чего компьютер работает, не имея возможности изменить что-либо в своем функционировании.

Сервомеханизм, конечно, самостоятельно адаптируется в соответствии с материально заданной контрольной целью, но он лишь выполняет свою работу, даже если обратная связь корректирует его отклонения.

В гуманитарно-социальной ситуации, напротив, цель должна быть понята и осознана на психическом уровне. Тщательное программирование, навязанное участникам, рискует оказаться парализующим. С другой стороны, обратную связь о том, «что реализуется», нельзя механизировать. Обратная информация также должна быть понята ответственными исполнителями.

6. Уважайте спонтанный ритм исполнителей и планируйте время «реализации» — во всех смыслах этого слова, включая время на то, чтобы хорошо понять полученный приказ и направляющую информацию, — с небольшим запасом.

Мы еще очень далеки от редукционистской биологии, когда системный подход превращается в аргумент — зачастую одновременно злоупотребительный и экстремистский — в пользу самоуправления, «прозрачной демократии», свободного обмена информацией на всех уровнях и во всех смыслах, контроля всех над всеми и постоянного обсуждения ограничений, утвержденных не только властью, но и демократической Конституцией: короче говоря, за интерактивное общество с усовершенствованными сетями связи; телефон, радио (не только государственное, но и любительское), использование телевидения в качестве терминала доступа к «базам данных», постоянное обращение граждан к власти в рамках социальной обратной связи и постоянный референдум — не только национальный, но и планетарный — в рамках всеобщего экосоциализма.

Легко понять, что такая оценка универсальной «психологической» информации приведет к результатам, полностью противоположным результатам теории информации-порядка; она приведет к анархии, которая очень скоро станет невыносимой, а не к социальному steady state с одной твердой или консолидированной частью и другой, более лабильной, частью, которая принимает случайности и интегрируемые нововведения. Действительно, в сфере неумеренной психологической информации существуют опасные увлечения: паника, несвоевременные крестовые походы, неконтролируемый энтузиазм, погромы, волны абсурдных требований; не говоря уже об увлечениях борьбой в искусстве и культуре, стремящейся к сенсациям и экстравагантности. В общем, существуют опасные положительные обратные связи, причем в психологической сфере в не меньшей, а то и в большей степени, чем в неконтролируемой промышленной рыночной экономике. Всеобщий взаимоконтроль превращается в глобальное отсутствие контроля.

Кроме того, даже при самой разумной интерпретации системного и экологического подхода — при исследовании равновесных состояний «в долгосрочной перспективе» и процессов рециркуляции, направленных на предотвращение истощения природных ресурсов, — данное исследование в рамках теории систем зачастую имеет весьма «материалистические» ограничения, несмотря на демонстрируемую заботу, провозглашаемую в качестве добродетели. Она игнорирует экологию населения и народов или воспринимает ее лишь с точки зрения количественной демографии. Она забывает об «идеалах», которые религиозные традиции народов стихийно поддерживают без системного анализа: почитание предков, забота о потомках, беспокойство о вечности народа и «гигиеническое» сохранение обычаев. Эти, казалось бы, суеверные, но на самом деле незаменимые сакральные обряды «системщики», напротив, нередко осуждают как иррациональные «табу».

Действительно, в веренице людских поколений невозможна информация (обратная связь), идущая из будущего в настоящее. Мы не можем сегодня знать, какими будут итоги человеческой деятельности через одно или два столетия, если институция создается сегодня на опорах, которые все же кажутся отвечающими системной рациональности настоящего момента, «в краткосрочной перспективе». Мы можем предвидеть — что, впрочем, уже трудно «реализовать», со всеми вытекающими из этого последствиями… — истощение нефти и, следовательно, необходимость экономного отношения, однако нельзя предвидеть измождение «жизненных убеждений» после системной рационализации «в краткосрочной перспективе» (ср.: Ruyer R. Les cent prochains siècles. Le destin historique de l’homme selon la Nouvelle Gnose américaine. P.: Fayard, 1977).

Наконец, должны ли мы сказать, что кибернетика и ее реинкарнация — теория систем — потерпели неудачу? Мы должны ответить: «да», если будем и дальше радикально отделять информацию — как простую физическую величину, как негэнтропию — от информации как сознательного смысла, если будем упорно не замечать, что всякий материальный feedback — не что иное, как вторичная материализация психоматериальной обратной связи, трансматериального управления.

Но мы должны ответить «нет», если кибернетики и системщики действительно примут во внимание свое собственное правило № 5, которое равносильно признанию тематического — и, следовательно, подлинно органического и психического — характера живой реальности и возможных программ действий.

Сегодня, к сожалению, в системе наук существует настоящая «черная дыра» — парадоксальный результат самих программ биологии. Молекулярная и редукционистская генетика остановила или отклонила понимание эмбриогенеза, где все происходит благодаря формирующим темам, благодаря регулируемой иерархической интеринформации, которая пробуждает «потенциальные способности» в рецепторных зонах — не в рамках некой анархичной клеточной демократии, а в организации, где доминируют интеллектуальная память и трансрациональные формирующие инстинкты. Эти формирующие инстинкты способны к подлинному обучению в соответствии с сознанием и первичным интеллектом, который не ограничивается предоставлением информации об окружающей среде, но и формирует соответствующие реагирующие органы. В этом вопросе Жан Пиаже, на которого порой ссылаются редукционистские биологи, и прежде всего Грегори Бейтсон (которого отец, биолог-дарвинист, назвал Грегори в честь Грегора Менделя, но который уже не слишком верит в генетику) фактически опровергают подобную точку зрения.

Для Грегори Бейтсона информация — не сообщение, содержание которого можно разбить на элементарные единицы информации, на bits [биты]. В английском языке слово know неоднозначно, поскольку оно означает сразу «сознавать», «узнавать», «знать» (в уме) и «знать» (по органической привычке).

I know the way to Cambridge [«Я знаю дорогу в Кембридж»] может означать: (1) я изучил карту и могу дать вам указания; (2) я помню детали маршрута и, проезжая по дороге, узнаю много мест; (3) я могу полагаться на привычку, чтобы найти нужные повороты, не задумываясь о том, куда еду.

Эмбриогенез и жизненные поведения обычно относятся к этому третьему типу — в их случае речь идет скорее об информирующей адаптации, чем об информации, основанной на сообщении или химическом коде (Бейтсон, «Шаги в направлении экологии разума» [пер. изм. в соответствии с цитированием]):

«Акула прекрасно сформирована для движения в воде, однако геном акулы определенно не содержит непосредственной информации о гидродинамике. Скорее нужно предположить, что геном содержит информацию или инструкции, комплементарные гидродинамике. В геном акулы встроена не гидродинамика, а то, чего она требует. Аналогично: мигрирующая птица, вероятно, не знает пути к месту назначения [в смысле № 1 (как если бы у нее была карта маршрута)], однако может иметь комплементарные инструкции, необходимые для полета в правильном направлении».

С другой стороны, Грегори Бейтсон излагает кибернетическую теорию алкоголизма, рассматривая психику алкоголика — в его окружении — как «систему», где играют роль: (1) гордость, ощущение способности по собственной воле пить или воздерживаться от алкоголя; (2) вызов — обращенный к своеобразному «другому себе» — в связи с риском нового срыва; (3) вызов «симметричной эскалации», давления со стороны соблазнителей, принадлежащих к «группе друзей»; (4) вызов супруге, терапевту, авторитету, власти в целом или Богу.

Но вернемся обратно к биологии. В общем, все признают, что в эволюции в целом существует фундаментальная аналогия между «обучением» и «эволюционным процессом». Но одни, такие как Грегори Бейтсон и Сэмюэл Батлер, чью «Жизнь и привычку» (Butler S. Life and Habit. L.: Trübner & Co., 1878) Бейтсон прямо цитирует в «Шагах в направлении экологии разума», утверждают, что эволюционный процесс есть своего рода обучение психического характера. В то время как другие, наподобие Уильяма Росса Эшби, Анри Атлана и редукционистов, которых мы цитировали выше, утверждают, напротив, что обучение — не что иное, как эволюционное изменение, которое опирается на случайности и мутации, обусловленные случайностью, посредством предсказуемых процессов, улавливаемых автоматически. А это противоречит эмбриологии без предопределения и непосредственному изучению изменений видов в зоологии и палеонтологии (ср.: Grassé P.-P. L’evolution de vivant: Matériaux pour une nouvelle théorie transformiste. P.: Albin Michel, 1973).

«Черная дыра» эмбриологии-в-тисках-молекулярной-генетики помешала полному согласованию биологии с нормальной или патологической психологией, а также с социологией. Она преградила собой путь от эмбриологии по направлению к этологии (изучению поведения животных) и к этнологии (изучению обычаев различных народов). Историческая и структурная лингвистика, пусть неидеально, заполняет собой эту «черную дыру» или этот катастрофический разлом, параллельный разлому кибернетики.

Подлинная кибернетика призвана восстановить, благодаря более глубокому пониманию эмбриологии, подлинный смысл информации — ключа ко всей органической системе.

Опыт развития всех наук в целом, как нам кажется, весьма убедительно доказывает, что кибернетика не может быть механистической или что механистическая кибернетика — это не более чем тень высшей кибернетики, опирающейся на смыслы, в которой «ответы» представляют собой изобретательные ответы [довитальных и витальных] форм.