Кто хочет жениться, тот согрешит

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Жорж Дюби. Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции. М.: АСТ, 2026. Перевод с французского Дениса Головаленко под редакцией Татьяны Сергеевой. Содержание

Меня удивляет совпадение: в 20-х гг. XI в., в то самое время, когда матримониальные практики рыцарства претерпевали столь явные изменения, возникают различные движения, главами Церкви называемые еретическими. Эти движения и Церковь представляют собой две стороны немирья, охватившего Францию в ту эпоху. Несомненно, расцвет еретических движений нельзя рассматривать отдельно от «ужасов тысячного года» — волны религиозного страха, прокатившейся по Европе накануне тысячелетия Страстей Христовых. Со всех сторон звучали призывы раскаяться, очиститься от грехов; повсюду образовывались аскетические братства, и некоторые из них вызывали подозрения. Бесспорно, однако, и то, что еретические движения были одной из форм протеста против насаждения «феодализма» — новой системы распределения власти. Они объединяли тех, кто чувствовал себя притесненным: зажиточных крестьян, для которых дорога в рыцарство оказалась закрыта и на которых легло бремя сеньориальных повинностей; поднимавших голову горожан и, конечно же, женщин, угнетенных более прочих, лишенных мужчинами своих прав. Не связано ли в какой-то мере распространение сект с ухудшением положения женщин? 

Ереси преследовали и в конце концов уничтожали, либо по крайней мере заставляли их последователей скрываться — поэтому, подобно любой другой протестной идеологии, следов в источниках они оставляли мало. Все они косвенные. О существовании ереси мы узнаем в момент, когда она побеждена, читая насмешки и обвинительные приговоры. Возникнуть она могла где угодно. Из наших источников мы узнаем о трех очагах в Северной Франции. Первый — Шампань, где ересиарх проповедовал возле Вертю. Второй — Орлеан: обвинения в ереси были предъявлены одним из самых способных священников и теологов, служившим в королевской капелле и соборе Сен-Круа. Третий — Аррас: оттуда ересиархи сбежали, оставив нескольких «неграмотных» последователей, то есть мирян, не все из которых при этом были бедняками. 

Сами члены сект считали себя узкими группами избранных, преображенных, подобно монахам и кающимся, в корне изменивших свою жизнь и «перешедших из скверного мира в общество святых». Они стремились удалиться от зла, от плотского, оставить порочный мир и приблизиться к миру духа — и в этом стремлении нисколько не отличались от монахов. Главное, что их отличало, — нежелание подчиняться Церкви. Именно это в первую очередь ставилось в вину еретикам, что явно видно по опросникам, использовавшимся для того, чтобы их выявить: они не соглашались с тем, что благочестие невозможно без институции, что для общения с Богом необходимо посредство священников. Они считали, что Церковь не должна существовать, а священники бесполезны. Церковь же защищалась, рассеивая еретиков и сжигая их. Тем не менее ересиархи вели себя — искали спасения и ангельской чистоты — весьма похожим на ортодоксальных ригористов образом: все же в орлеанскую секту входил «цвет» священства. И те и другие видели в сексе источник зла; и тех и других, как и Эриугену, отвращала концепция брака. Еретики просто-напросто выражали это отвращение более радикальным способом. Согласно Иоанну Рипольскому, орлеанская секта «хулила брачное единение». Гозлену, аббату Флери, заподозренному в симпатиях к секте, пришлось поклясться, что он «не запрещал жениться» — «жениться» в смысле телесного единения, а не единения душ, которые связывались в ходе sposnalicium. В Шампани «безумный» Лиутард, о котором Рауль Глабер пишет, что будто бы рой пчел овладел его телом, «прогнал свою жену, утверждая, что развелся с ней, чтя добродетель евангельских установлений». Над текстом XIX главы Евангелия от Матфея, где на слова: «Если так обстоит дело между мужем и женой, уж лучше не жениться» — Иисус отвечает уклончиво, рассказывая о евнухах: «Кто в силах принять, пусть примет», размышляли все, а не только еретики. Не этой ли небольшой группой избранных пытались изобразить себя адепты гонимых сект — в противоположность порочному миру? Читая же в Евангелии от Луки, что «дети века сего женятся и выходят замуж; но те, которые будут найдены достойными будущего века и воскресения из мертвых, не будут ни жениться, ни выходить замуж» (Лк. 10:34–35), еретики убеждались, что брак не позволяет им достичь благодати. Готовясь к возвращению Христа, они стремились избавиться от всего, что каким-либо образом сопряжено с сексуальностью. Думая подобным образом, они принимали к себе женщин и обращались с ними как с равными; они утверждали, что живут вместе, соединенные caritas — той самой любовью к ближнему, что в совершенной чистоте объединяет небесных созданий в раю как братьев и сестер. Именно эта практика, без сомнений, шокировала всех больше всего; она угрожала основам общественного здания. Еретики потерпели поражение, потому что современники воспринимали их — или, точнее, их современников в этом убеждали — как женские движения. Монах Павел из аббатства Сен-Пэр в Шартре, описывая процесс над орлеанской сектой, настойчиво убеждает читателя, что среди ее членов была и некая монахиня; точно так же и Рауль Глабер обвиняет именно женщину в том, что она принесла «отраву» неправого учения в Орлеан. Таким образом дискредитировать ересь было просто: разве женщина не коварна и зловредна? Разве через нее не действует сам Сатана? 

Кроме того, гонители еретиков обвиняли последних и в лицемерии: они якобы отказываются от телесной связи, но при этом мужчины живут вместе с женщинами. Как же могут, саркастически вопрошали они, мужчины, миряне, не обладающие благодатью священников, которую те получают, пройдя священные обряды, жить с женщинами и не блудить? Это ложь, притворство: на самом деле все они погрязли в разврате. Вдали от чужих глаз в ночных лесах, где женщины в полной мере могут проявить свои колдовские навыки, они предаются свальному греху. Все наши авторы соглашаются: запрет брака у мирян приводит к блуду и инцесту. По словам Рауля Глабера, орлеанские еретики «не считали разврат грехом». Павел Шартрский же пишет, пересказывая слухи, ходящие по монастырю, что по окончании своих сходок у еретиков было в обычае соединяться с женщиной, что находилась в этот момент ближе всего, будь это даже мать или сестра. Детей, рождавшихся от этих чудовищных союзов, они ритуально сжигали, а из пепла делали обереги. 

Вернемся, однако, к реальности. В то самое время, когда ради защиты наследственного имущества вводятся более строгие ограничения на брак, возникают и радикальные формы протеста против брака. Здесь, однако, так же как и в случае с ересями, необходимо различать два уровня. Первый — уровень ученых людей, к которому было приковано все внимание: к нему относятся орлеанские клирики, уверенные в себе, шедшие на костер с высоко поднятой головой. Другой я не стану называть «народным», скорее «неученым», мирским: осужденные в Аррасе вели себя куда более скромно в ходе епископских разбирательств, были напуганы, покорны и без особого сопротивления от всего отрекались. Не следует смешивать, как это осознанно делала церковная пропаганда, взгляды на институт брака представителей этих двух уровней. Узкая группа «избранных» с их мечтами об ангельской жизни и призывами ко всеобщему воздержанию, может быть даже абсолютному, довольно далеко отстояла от обширных рядов тех, кто им симпатизировал. Последние отнюдь не стремились отказываться от земного мира и его удовольствий; для них протест еретиков был средством ограничить вмешательство Церкви в дела брака. Проповедуемая клириками мораль создавала все больше неудобств в условиях, когда изменившаяся конфигурация социальных связей вынуждала господствующий класс более строго подходить к вопросам воспроизводства. Рассказывая об орлеанской секте, Андрей из Флери не говорит, подобно Иоанну Рипольскому, что ее члены просто «отрицали брак»: по его словам, они утверждали, что «не должно быть благословления брака; каждый пусть берет себе жену, какую хочет, кем бы она ни была». Эта формулировка гораздо точнее слухов, пересказываемых монахом Павлом, — она содержит в себе требование, плохо понятое или намеренно искаженное священниками, которое и дало повод для слухов и пересудов. Еретиков не устраивала сакрализация плотской связи: священники, по их мнению, не должны вмешиваться в дела, происходящие на брачном ложе. Если иметь это в виду, их позиция становится связной и понятной: осуждение излишних привилегий священства, осуждение ритуализма, осуждение плотского. Поскольку брак есть дело плоти, его освящение есть святотатство. Брак — это часть «порочного мира», и поэтому он нисколько не заботит «совершенных», у них нет никакого желания его контролировать: в любом случае это практика скверная — сопряжена она с инцестом и неверностью или нет. Пусть тот, кто хочет жениться, берет себе жену, «кем бы она ни была»: он все равно согрешит. Все вычисления степеней родства и наказания за двоеженство, налагаемые священниками, бессмысленны. Провозглашая, что не следует освящать единение тел, еретики, по сути, противились оформлению таинства брака. К их словам прислушивались все те, кого беспокоило, что включение брака в богослужебный обиход проводило четкую границу между браком законным и сожительством, что в результате этого последнее обесценивалось и отодвигалось в сферу незаконного, наряду с инцестом и двоеженством. Неудивительно, что первыми сторонниками еретических движений стали те священники, что были не готовы отказаться от сожительниц, и знать, желавшая свободно выбирать жен — и свободно их прогонять, если находилась партия получше. В связи с этим, я считаю, уместно вновь задать вопрос, поставленный Франческо Чиоваро: не возникали ли ереси наиболее активно в тех регионах, где священники раньше всего попытались установить контроль над брачными обрядами, и не совпадали ли эти процессы во времени? Под ересями я имею в виду не их идейное ядро, а те волны, что разного рода и качества проповеди широко разнесли по умам. Задавая этот вопрос, нужно иметь в виду и этот социальный факт: главы родов не могли позволить священникам распоряжаться браками, ведь в таком случае в их руки перешел бы контроль над властными полномочиями знати. 

Еретические движения в конце концов были подавлены. Этого удалось добиться в первую очередь усилиями епископа Камбре и Арраса Герарда. По окончании процесса 1024 г. он распорядился составить небольшое сочинение, в котором приводились аргументы, подкрепленные ссылками на Писание, с помощью которых он одержал верх над еретиками. В совокупности они образуют некое подобие доктрины веры, затрагивающей, среди прочего, вопросы брака. Это сочинение чрезвычайно ценно для исследователя, поскольку в нем в ясном виде излагаются взгляды руководителей Церкви. 

Герард стремится подчеркнуть важность Церкви как институции, а также важность таинств; он доказывает, что лишь священники способны и должны заниматься устроением отношений между верными и Богом. Далее он переходит к тому, что в обществе необходимо выделять ряд сословий (distinctio ordinis): по его мнению, все люди божественным повелением разделены на функциональные категории, находящиеся одна с другой в иерархических отношениях. Те люди, что в этом мире предназначены для служения Богу, находятся на вершине иерархии, а непосредственно над ними располагаются ангельские чины. Их господствуещее положение, следовательно, обязывает их стремиться к ангельской чистоте. Мысль епископа Камбре была развита его ланским коллегой Адальбероном в поэме, составленной между 1028 и 1031 г. и посвященной королю Роберту. Здесь общественная иерархия представлена в более ясном виде. Члены «церковного сословия» подчинены «божественному закону». Этот «святой закон возносит их над всеми пороками мира» и велит им «соблюдать чистоту духа и тела». Поскольку они целомудренны, Господь «вверяет их власти человеческий род», и, дабы сохранить это целомудрие, вступать в брак им запрещено. Запрет, однако, распространяется лишь на них, ведь если запретить брак для всех, человечество не доживет до Страшного суда. «Благородные» и «сервы» должны размножаться, оплодотворять женщин — Адальберон в связи с этим отпускает саркастичные замечания в адрес клюнийцев, проповедующих монашеское воздержание крупным сеньорам. Однако свою репродуктивную функцию они должны выполнять настолько организованно, насколько возможно: иными словами, союзы допустимы только с представителями своего же «сословия» — той функциональной группы, в которую каждого определил Господь. Никаких мезальянсов. Кроме того, единственная форма, которую могут принимать эти союзы, — это законный брак. Мирянам он не просто не воспрещен — им полагается в него вступать: если это брак правильный, если супруги живут в соответствии с христианскими принципами и под надзором священников.

Итак, вот что говорит епископ Герард, опровергая еретическое учение о браке. По мнению еретиков, «вступившие в брак никоим образом не могут быть причислены к верным», а супруги, что не желают прекратить плотскую связь, должны быть исторгнуты из секты во мрак внешнего мира. Спасение в браке невозможно. Что же на это ответить? Нужно быть осторожным, говорит Герард, чтобы не впасть ни в одну из крайностей: не следует отвращать от брака всех без разбору, но и подталкивать к нему каждого — тоже. «Поскольку между клириками и мирянами существует разница в сословии, подобает, чтобы между ними существовала и разница в поведении»: взгляды Герарда на вопросы брака подкреплены его представлениями об обществе — стратифицированном и иерархизированном в противоположность эгалитарным представлениям еретиков. Аргументы епископа адресованы при этом исключительно мужчинам: женщин в свои рассуждения он не вводит вполне осознанно, так как для него важно подчеркнуть в первую очередь distinctio — непреодолимую границу, разделяющую два пола, настолько очевидную и фундаментальную, что он не считает нужным даже о ней упоминать. Итак, «муж духовный, покинув ряды мирян и став человеком Господа, не может без вреда для cingulum [буквально — «пояса», части своего облачения, но фигурально — «целомудрия»] отдаться брачному ложу» [в таком случае он лишился бы исключительной свободы, поскольку вышел бы из сферы «божественного закона», который, как повторяет Адальберон, освобождает от всякого «рабства» земного мира]. Что же касается человека «светского», «ни Евангелие, ни послания апостолов ему не запрещают вступать в законный брак». Правда, при одном условии: «супружеское удовольствие (voluptas) всегда должно быть ему подконтрольно (subjecta)». В одно время муж может познать супругу, соединиться с ней телами, в другое же — это запрещено. «Не угодны Богу браки, в которых люди отдаются сладострастию и удовольствиям, словно животные, и беспрестанно ищут наслаждения, подобно лошадям и мулам». И напротив: «Тот, кто живет в браке богобоязненно, скорее из любви к детям, чем к услаждению плоти, не может быть исключен из общины верных по причине греха в браке (culpa conjugii)». 

Герард добавляет: брак принадлежит к сфере «закона человеческого обычая». «Закон» и «обычай» — выдающийся реторик прекрасно знал, что два этих понятия не тождественны, в первую очередь благодаря «О нахождении» (De inventione) Цицерона, а также — недавнему сборнику канонов Аббона из Флери. Он сознательно использует эти понятия вместе, стремясь подчеркнуть различие между двумя законами — божественным и человеческим — и указать на подчиненное положение последнего, на то, что это всего лишь «обычай». Речь Герарда обращена к еретикам: он намеревается их изобличить, но при этом, зная, как словом lex пользуются входящие в секту интеллектуалы, хочет говорить с ними на одном языке. Он признает, что «закон» божественный исключает возможность брака: поэтому клирики, «люди Господа», жениться не могут. Брак подчинен другой нормативной системе, более низкой и шаткой: обычаю. Герард излагает свою точку зрения очень доходчиво и искусно, но важнее то, к чему ведут его слова: они наводят на мысль о том, что брак, принадлежа к сфере плотского, не принадлежит к сфере сакрального, не является таинством и не установлен Церковью. 

Герард, как и Адальберон, ссылается на авторитетные тексты Отцов Церкви: Григория Великого, Августина, а также Дионисия Ареопагита и Эриугены, сочинения которых входили в состав их соборных библиотек и поддерживали их в отвращении к плотскому. Отвращение Герарда и Адальберона было ничуть не меньшее, чем у их противников. В этом отношении Герард и те, кого он наставляет, были особенно близки, ведь их «мэтры» читали те же самые тексты. Герард также считал, что брак нечист по самой своей природе, являясь частью «порочного мира»; что он был уделом низших людей, рабов земного мира, подчиненных материальному. В идеальном браке не должно быть никакого телесного удовольствия — но этот идеал недостижим. Удовольствие можно разве что подчинить, контролировать. Поэтому брак всегда порочен и миряне, в том числе короли, должны подчиняться непорочным — священникам. Я не считаю вместе с тем, что Герарда можно отнести к доавгустиновской традиции. На мой взгляд, правильнее поместить его в ряд предшествовавших ему епископов: Ионы Орлеанского, Гинкмара Реймсского. Подобно им, он опирается на сочинения Августина, утверждая, что «любовь к детям» оправдывает брак; подобно им, он завершает свои рассуждения, говоря, что «закон человеческого обычая» подкреплен, «подтвержден» божественным «авторитетом». Бог не давал этот закон, но утвердил его. Герард цитирует здесь Новый Завет, Евангелие от Матфея, послания Петра и Павла, чтобы указать на необходимость подчинения жены мужу, чтобы показать, что господство мужа в браке, основе всего социального порядка, было установлено самим Творцом; наконец, чтобы убедить, что, сверх того, брак нерасторжим, что «неверующий муж освящается женою верующею» (1 Кор. 7:14). Между супругами, таким образом, происходит своего рода обмен услугами, и поэтому брак в известной мере полезен, способствуя циркуляции благодати. Именно в этом отношении еретическая доктрина ошибочна в наибольшей степени. «Если бы брачное состояние было причиной погибели человека, почему Спаситель, явившийся исправить то, что было извращено, не оставил ни предупреждения, ни предписания по поводу этого греха (culpa)?» — брак неизбежно порочен, и это обстоятельство придает манихейский оттенок концепции Герарда. Этот порок, однако, можно исправить, можно от него избавиться, как и от всех прочих, что взял на себя Иисус. Рассуждая весьма схожим с Ионой Орлеанским образом, Герард помещает брачную связь в число простительных грехов, которые вполне можно искупить. 

Проявляя неординарное «благоразумие», епископ Камбре в то же самое время, что и епископ Лана, перед лицом беспокойства, охватившего север Франции, возвращается в своих рассуждениях к каролингским порядкам. Матримониальная мораль, что он проповедует, ссылаясь на Новый Завет, в соответствии с требованиями времени фокусируется на покаянии, требует соблюдать воздержание в положенные дни и не поддаваться плотским удовольствиям. Вместе с тем Герард отмежевывается от аскетических крайностей, полагая, что Бог не ждет от человека превращения в ангела, и, подобно Гинкмару, отводит на второй план все то, что касается браков мирян.