Козы умирают ради алмазов

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Джеффри Джером Коэн. Камень. Экология нечеловеческого. М.: Издательство «АСТ», 2026. Перевод с английского Никиты Белобородова. Содержание

Высекая слова на мегалитах и изображения на стенах пещер, воздвигая памятные столбы и обелиски, погребальные пирамиды и другие коммеморативные сооружения, мы отправляем в далекое будущее запись о значительном событии или чьей-то выдающейся жизни. Как правило, такие памятники оказываются не такими хорошими связными и гораздо более мимолетными, чем мы надеемся. Несмотря на свою долговечность, камень тоже смертен, как и художники, каменщики, архитекторы. Гранит стирается в песок. Высеченные слова тускнеют. Петроглифы теряют своих зрителей. Через несколько поколений надгробие или памятный знак о прошедшей битве обретают тусклую ауру, а затем пускаются на переработку — возможно, в фермерский дом или подпорную стену. Кульминационная сцена обезглавливания в среднеанглийском романе «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь» разыгрывается в Зеленой Часовне, архитектурном памятнике неизвестного происхождения. Это место становится дьявольским пространством, где смертоносный скрежет топора перекликается с пустошью, где кровь капает на снег. Кто построил или населял это место и почему оно пришло в упадок, неизвестно. Достаточно того, что пространство отягощено забытой историей, угрозой забвения. В ле Марии Французской «Бисклаврэ» рыцарь прячет свою одежду возле не использовавшейся с незапамятных времен часовни, когда становится оборотнем. Обветшание церковного здания не объясняется никаким повествованием, оно существует лишь для придания патины полузабытой магии.

И все же многие каменные сооружения стоят тысячелетиями, не умолкая. Первый этап строительства каменно-земляного памятника, известного со времен Средневековья как Стоунхендж, датируется 3100 годом до н. э., когда была возведена огромная круглая насыпь. Около 2600 года до н. э. деревянные конструкции были заменены массивным голубым известняком. История Стоунхенджа гораздо глубже, чем история любой из человеческих культур, последовательно заселявших просторы Солсберийской равнины. И по сей день его посещают, за него борются, его желают увидеть, это громоздкое сооружение, предмет мечтаний. Монумент обладает настолько сильным притяжением, что к нему ежегодно стекается более миллиона паломников. Немногие архитектурные творения человека имеют такую непрерывную историю, как этот подарок неолитической эпохи. Парфенон, Адрианов вал, Арка Константина, петроглифы, курганы американских индейцев и моаи с острова Пасхи также вторгаются в современность своей каменной материальностью. Они передают послания, которые их создатели начертали на них или воплотили в них. Такие произведения искусства часто имеют многоцелевое назначение, сочетая в себе оборонительные, садоводческие, религиозные и коммеморативные функции. Они рассказывают о моментах своего создания и повествуют о постоянных модификациях, используя неясные истоки для толстых, обширных слоев грядущих времен. Выбираемый как раз за медленный темп разрушения, мемориальный камень используется для передачи посланий, как устойчивый носитель памяти, вечная материальность. Так, средневековый историк Гальфрид Монмутский воображал, что Стоунхендж был воздвигнут на Солсберийской равнине в честь погибших англичан и их борьбы с вторжением саксов. В его «Истории королей Британии» (ок. 1138 г.) утверждается, что дядя, отец и наследник престола короля Артура похоронены внутри кольца, что делает Стоунхендж воинским мемориалом, который будет стоять вечно, возвещая о величии Британии. Однако Гальфрид признает, что история этого сооружения гораздо глубже, чем история его использования древними бриттами. Мерлин рассказывает о том, как кольцо камней было построено в Ирландии группой африканских гигантов, которые перенесли массивные камни со своей родины. Судьбу каменного кольца, пишет Гальфрид, надлежит перевести с церковной латыни (chorea gigantum — «кольцо великанов») на английский, на язык, на котором говорят вторгшиеся саксы, битву с которыми бритты тогда выиграли, но которым впоследствии проиграют более долгую войну. Последнее упоминание Гальфридом кольца из камня констатирует эту его молчаливую ассимиляцию в новой истории. Константин III — монарх, сменивший Артура на британском троне — похоронен в lapidum structuram <...> Anglorum lingua Stanheng — «каменном круговом строении, которое на языке англов зовется „Станхенг“».

Археологи утверждают, что раньше Стоунхендж действительно использовался как место захоронения. Несмотря на репутацию стихии, с трудом поддающейся изменению, камень хорошо выполняет коммеморативные функции, ибо при достаточном усердии он становится жидким. Антонио Гауди хорошо знал этот потенциал камня, создавая волнистые структуры, такие как собор Саграда Фамилия и Парк Гуэль, — архитектуру настолько текучую, что камень в ней кажется гибким, пластичным, водянистым. Кентерберийский собор и доисторические памятники Бретани демонстрируют подобную податливость камня человеческим рукам. Эмоциональное впечатление от таких сооружений бывает разным. Бесплотная вздыбленность церковных стен устремляет взор к небесам, а ворота дольмена приглашают наблюдателя к созерцанию подземных миров, открываемых смертью. Мы используем твердый камень для демаркации, чтобы удерживать землю и объявлять территорию своей (каменные стены, межевые камни). А еще мы мечтаем о камне, настолько легком, что он возносится к облакам: невесомые башни храмов, небоскребы, парящие менгиры, нависающие стоячие камни, инсталляция Майкла Хайзера «Левитирующая масса». Мемориал из камня — это вместилище человеческой памяти, передаваемой в будущее посредством эмоциональной силы. Важны выгравированные деяния, история, записанная и переданная по наследству. Как транспортное средство для передачи чувств, мемориальный камень обладает эмоциональной и педагогической силой. Литические структуры передают сенсорную интенсивность. Камень — не просто податливый носитель исторической репрезентации, но и (по словам Джеймса Инго Фрида, архитектора американского Музея памяти жертв Холокоста) неумолимый и аффективный резонатор памяти.

Мемориальный камень подразумевает трансмиссивную агентность человека и пассивность камня. Архитектурное товарищество камня можно было бы назвать монументальным: камень становится живым и непрерывным искусством, возбуждающим сенсорную и эстетическую активность. Жиль Делёз и Феликс Гваттари описывают монумент как произведение искусства, которое не репрезентирует, а действует: «Памятник не поминает и торжествует нечто происшедшее, а сообщает будущему слуху те стойкие ощущения, которые воплощают в себе событие <...> он сообщает ему тело, жизнь, вселенную». Памятник производит ощущения сам по себе, а не для конкретного субъекта. Это не текст, ожидающий интерпретации, а вибрирующая машина, история в бесконечной эмиссии. Геофилия как «чувство камня» передает ощущения, интенсивность и возбуждение, которые вызывает камень как монументальное искусство. Поэтому самые мощные, самые революционные и долговечные памятники всегда открыты, «подобно кургану, в который каждый новый путник приносит по камешку». Авантюрный и живой, каменный монумент изменяется с течением времени и через эти изменения побуждает к постоянному участию. Жизнерадостность Стоунхенджа сохраняется на протяжении как минимум 5000 лет, в течение которых с ним происходили глубокие метаморфозы. Гальфрид представлял себе, что это сооружение — мемориал в память о погибших бриттах, хотя и признавал, что кольцо это настолько древнее, что предшествует самой истории человечества. Связывая камни с Ирландией, Африкой и первобытной расой чудовищ, средневековый автор был очень близок к тому, что мы сейчас называем доисторией. Иллюстрация Стоунхенджа XV века (Scala Mundi, ок. 1440 г.) изображает трилитоны — культовые двойные столбы, увенчанные перемычками, — с высоты птичьего полета. В Средние века такая точка обзора была практически недоступна, но в данном случае мы видим своего рода рентгеновский снимок сверху, на котором отчетливо видны соединения в камнях, свидетельствующие о том, что иллюстратор знал, что этот круг — не что иное, как выдающееся произведение человеческой инженерии. В тексте, сопровождающем иллюстрацию, отмечается, что Мерлин построил это сооружение «не силой, но мастерством». Хотя сейчас мы склонны думать об этой знакомой по артурианским мифам фигуре как о маге, у Гальфрида Мерлин — художник, архитектор и писатель. Он заботится о том, чтобы предания его эпохи сохранились, воздвигая в Стоунхендже памятник непреходящей связи. История, которую Гальфрид рассказывает о происхождении сооружения, — не пустое заблуждение. Повествование о Мерлине, о первобытных архитекторах и ошеломляющих материальных средствах демонстрирует реакцию современников средневекового автора на передаваемое каменным устройством связи. Как бы ни описывали Стоунхендж — как магический или инженерный подвиг, — его зрители давно осознали силу, которой обладают его камни, неотделимую от побуждения к удивлению, которое они в себе таят, провокации к творчеству, повествованию, увлечению и новшествам. Стоунхендж передает и вызывает историю.

Геофилия направляет человеческие руки, создающие Стоунхендж, а также сам камень в постчеловеческую сетчатую структуру, в которой их нелегко отделить друг от друга. Человеческая идентичность всегда зависела и поддерживалась дисперсными сетями акторов и объектов. Новейшие технологии лишь делают более наглядными способы, которыми человеческая идентичность преодолевает границы детерминированных тел, рассеивается по миру феноменов, в котором Homo sapiens является могущественным, но в конечном счете не суверенным участником. Лишь благодаря союзу с вещами мы смогли себя очеловечить. Таким образом мы намечаем нашу эволюцию как движение от палеолита к неолиту, прослеживая культурное развитие по мере возрастания близости к камню. Тем не менее человек сразу же становится постчеловеком, если временные рамки расширить, как того требует геология. Подобное контрнаблюдение за камнем наталкивает на размышления о том, что значит жить в мире, одновременно потенциально безразличном к человечеству и опасно континуальном. Актуализация агентности минералов одновременно и научна (с точки зрения глубинной истории все камни движутся и меняются; в достаточно больших временны х рамках любой компонент вселенной ведет себя как случайный атом, любая твердая или малоподвижная комбинация оказывается эфемерной), и внимательна к прозрениям людей не-модерности. В конце концов, в геологических временных масштабах средневековые авторы — наши современники.

Камень приглашает нас мыслить за пределами узких категорий, исследовать взаимосвязи и экологические взаимопроникновения, исследовать и творить. Геофилия присутствует в нем с самого начала. Первые наши странствия в дальних морских путешествиях совершались в компании камней, о чем свидетельствуют следы древней торговли обсидианом. Люди с доисторических времен признавали способность камней передавать сообщения на огромные расстояния. Отсюда наше восхищение такими сооружениями, как Ньюгрейндж, Эйвбери и Кольцо Бродгара. Устройства для долговременной передачи истории — такие строения передают информацию еще долго после исчезновения их сожителей-людей. Стоунхендж пережил людей неолита, бронзового и железного веков, а также римлян, бриттов, англосаксов и нормандцев. Тысячелетия назад это кольцо камней, ставшее местом паломничества и привлекавшее посетителей из мест по обе стороны Альп, могло быть создано благодаря общению со скальными образованиями, найденными в горах Пресели, где из долерита выложены нерукотворные колонны. Курганы, каменные стены, круги из стоячих камней и другие образцы каменного искусства — нечто большее, чем просто переписывание человеком податливой местности. Как подчеркивают современные археологи, каменные сооружения, как правило, «резонируют с топографическими или геологическими возможностями ландшафта», являясь скорее обыденными экологическими союзами, нежели бездумным насаждением чьей-то воли. Мегалиты часто выступают в качестве рукотворных аналогов природных образований. Камень — это неровная, изломанная поверхность, полная возможностей для конфедерации: «Работать с камнем — не значит воплощать себя в материале или наполнять камни смыслом, а значит пробуждать или дополнять то, что в них уже живет». Создание искусства из камня — не одомашнивание стихии, а сотрудничество человека и камня, которое признает то искусство, которое камень уже содержит.

Масштабы такого союза могут быть грандиозными, как в Карнаке, или крошечными, как в случае с драгоценными камнями, которые так часто фигурировали в средневековых текстах, материальной культуре и грезах. Хотя может показаться, что приземленность камня противостоит духовному и благотворному, лапидарии подробно описывают присущие ему способности влиять на мир через внутреннюю энергию. Разглядеть эти способности не всегда легко. Энциклопедист XIII века Бартоломей Английский пишет, что камень, называемый гагатом, — boystous («грубый», «непрозрачный», «необработанный») и непривлекательный на вид, поэтому «добродетель, которая скрыта внутри» (þe virtue þat is yhidde wiþinne), часто остается неизвестной. Однако те, кто приобщается к камню, обнаруживают, что он способен на великие чудеса: проверяет на бесов и на девственность, обладает магнетической силой, исцеляет болезни, предохраняет от чар и колдовства, стимулирует роды. Сдержанность не вполне чужда минералам и драгоценным камням, описанным в Средние века, но активность наблюдается чаще, чем замкнутость. Вермидор (vermidor), например, демонстративно раскрывает свои способности. Этот самоцвет обладает такой силой, что светится по ночам, точно неугасимая свеча. Если приложить его к отеку на теле, недуг быстро проходит.

Камни, которые мы встречаем в этих средневековых геологических трактатах, обычно общительны и ищут союза с органическими телами, чтобы нырнуть в агентность. От героя могут потребоваться усилия для добычи нужного камня из тела редкой и далекой рыбы или для выхватывания желанного самоцвета из клюва обитающей в горах птицы, не замечающей его силы. Агат содержит своего рода минералогическую кровь, которая придает румяный цвет тем, кто его носит, и наделяет красноречием потенциальных ораторов. Алмаз необходимо пропитать козьей кровью, прежде чем он станет достаточно мягким для огранки. Камни из лапидариев изредка укоренены в нарративы, из которых их приходится доставать, — нарративы, которые цепляются за них впоследствии. Магнетит добывается в Индии живущими в пещерах троглодитами и на протяжении веков используется магами вроде Цирцеи для увеличения своих сил. С помощью камня можно испытать супружескую верность: неверная жена окажется сброшена с кровати, если под нее положить камень, пока она спит. Если магнетит рассыпать над огнем, он наполнит воздух парами, вызывающими ночные кошмары. Поэтому воры сжигают камень, чтобы заставить жильцов выбежать из дома и оставить свои вещи без присмотра. Магнетит способен привить супругам любовь или разрушить ее, избавить от водянки, залечить ожоги и придать силу в споре.

Лапидарии вплетают камни в деятельность рек, ангелов, аффектов, птиц, зверей, земледельцев, климата, влаги, кораблей, торговцев, тел, тепла и света. Ни один компонент этих сетей не может быть выделен как самостоятельный агент. Sorige, например, — это зеленый камень, который можно обнаружить в реке, пересекающей земной рай. Иногда ее течение уносит драгоценный камень в Индию, перенося из покинутого Эдема в привычные водные потоки. Рыбоядные звери размером с собаку кладут камень в рот, не подозревая о его силе. Sorige добывают, положив обнаженную девственницу достаточно близко, чтобы эти существа учуяли ее запах. Существо приближается к девушке, кладет голову ей между грудей и засыпает, опьяненное сладким ароматом сексуальной чистоты. После этого камненосное животное может быть легко убито поджидающим мужчиной, а sorige извлечен из его пасти. Пока его будет носить христианин, зеленоватый самоцвет будет излечивать подагру, уничтожать паразитов, предотвращать расстройство желудка и защищать от бешеных животных. Сила самоцвета немедленно исчезает, если носителем его становится человек нечестный или нечистый. Камни размывают границы, разделяющие биологические и минеральные царства, иногда неся неудобную жестокость (козы умирают ради алмазов, звери-собаки гибнут ради sorige). Под водой коралл напоминает пышное растение с волнистой листвой, но под воздействием воздуха его тонкие ветви затвердевают, превращаясь в красный камень: из органики в неорганику одним дуновением ветра. Но даже в таком окаменевшем состоянии коралл не становится бездеятельным: он защищает тех, кто им обладает, от штормов, предотвращает нападения демонов, способствует земледелию. Камни ведут себя не столько как безжизненные куски земли, сколько как существа, с которыми они так сроднились, к которым так жаждут прикоснуться.

Ни один средневековый камень не находится долгое время в заброшенном состоянии, а является действующим лицом в повествовании, превосходя любую потребительскую ценность, любое практическое значение, он становится жемчужиной эстетической эффлоресценции, машиной для передачи нарратива. Лапидарные тексты были важными вратами, через которые языческие знания проникали в ортодоксальное христианство. Они несли в Средневековье вызовы, призывы и побуждения к воображению из далекого прошлого. Лапидарные предания могли таким образом подталкивать к переосмыслению настоящего и будущего в терминах, весьма отличных от idées reçues, — к реконфигурированной реальности, где мир гораздо шире в географическом и временно м отношении, чем те небольшие части, что уже нанесены на карту. Дэвид Уильямс описывает камни лапидариев как «„чудовищ“ минерального царства», поскольку они «обеспечивают переход» между различными мирами, включая небо и землю: они «демонстрируют характеристики других форм жизни» и не подчиняются «онтологическим ограничениям, наложенным на них». Однако, вместо того чтобы выставлять их чудищами, лапидарии подчеркивают живость материи, харизму вещей. Они настаивают на том, что немногие предметы столь же могущественны, гетеродоксальны, склонны к странствиям и творчеству, как камень — эта материальность, привязанная к человеку близостью любви стихий.