«Кот казанский»: как староверы Петру I отомстили

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Владимир Иванов. Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет. М.: МИФ, 2026. Научный редактор Тимур Щукин. Содержание

В старообрядческой среде фигура Петра прочно ассоциировалась с фигурой Антихриста: в наиболее радикальных течениях старообрядчества, таких как бегуны, «век Антихриста» начался еще с патриарха Никона. Старообрядцы верили, что Петр и его отец Алексей Михайлович — два овечьих рога на голове выходящего из земли зверя, который видел Иоанн Богослов: «И увидел я другого зверя, выходящего из земли: он имел два рога, подобные агнчим, и говорил как дракон» (Отк. 13:11). Этот зверь — Антихрист — «сделает то, что всем — малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам — положено будет начертание на правую руку их или на чело их» (Отк. 13:16). Под этим начертанием понимался знак, который ставился при Петре I рекрутам на руки (хотя ставился он на левую, а не на правую руку), а также проводившиеся царем переписи. Принятый Петром императорский титул трактовался как число зверя. «Кто имеет ум, тот сочти число зверя... число его шестьсот шестьдесят шесть» (Отк. 13:18). В допетровское время на Руси существовала система записи цифр буквами алфавита, где каждая буква имела цифровой эквивалент. Если сложить числовое значение букв в слове «император» в написании «іператор»*, то получится шестьсот шестьдесят шесть, то есть число зверя. Учрежденный Петром Правительствующий сенат «есть Антихристов совет», так как то же число дает сложение букв в слове «сенаторы». Медный всадник — это всадник Апокалипсиса, а попранный медный змей под ним — ветхозаветный штандарт. Старообрядцы вспоминали, что на самом деле медный змий в Библии играет роль спасителя еврейского народа во время странствования по пустыне, а в Новом Завете с ним даже сравнивается Иисус, «и как Моисей вознес змию в пустыне, так должно вознесену быть Сыну Человеческому» (Ин. 3:15). «Царь змеи раздавить не сумел, и прижатая стала наш идол...» — скажет спустя два века поэт Иннокентий Анненский. 

Само имя Петр отсылает нас к «первоеретику» — Симону Волхву, которого старообрядцы называли «Симон Петров». Интересно, что на Петровских воротах в Петропавловской крепости апостол Петр (он же — аллегорически — Петр I) побеждает именно этого чернокнижника. Кстати, гностик Симон Волхв — это важнейшая фигура многих оккультных учений, начиная от теософии Блаватской и заканчивая сатанизмом Алистера Кроули. У Петра, как у Антихриста, были «коровьи ноги» и «собачьи кудри», так как он носил немецкую обувь на каблуке и ввел ношение парика. Брадобритие и налог на бороду, введенный Петром для всех сословий, кроме крестьянского, также воспринимались как признаки Антихриста. Точку зрения старообрядцев емко выразил современный философ Александр Дугин в размышлениях о «брадолюбии»: «Когда человек скребет себя... с точки зрения символизма он сам себя кастрирует... Морды первыми стали брить жрецы Изиды, которые кастрировали себя... Бритье и кастрация — это фактически одно и то же... <...> человек без бороды — это все равно что без штанов». После Петра вернуть себе окладистую бороду из императоров отважился только Александр III, да и то, по-видимому, под влиянием европейской моды на нее. 

На известной фреске Страшного суда в Знаменском соборе Великого Новгорода изображен высокий бритый человек в шляпе и немецком наряде — то ли иностранец, то ли (по местному преданию) Петр I. Надо сказать, что эту церковь, построенную для хранения главной новгородской святыни — чудотворной иконы Знамения Пресвятой Богородицы, — расписывали костромские мастера в 1702 году, то есть во время Северной войны. Во фресках некоторые усматривают прославление побед русского оружия над шведами — гонителями православных карел и новгородцев. Однако костромские мастера (из круга известного иконописца Гурия Никитина) вполне могли быть старообрядцам или, по крайней мере, симпатизировать раскольникам. 

Если Петр — Антихрист, то и Петербург есть созданный им мираж, его зловещий маскарад. Интересно, что в эпоху Серебряного века в эзотерических кругах Петербурга сложился культ антипода Петербурга — града Китежа, и даже совершались очистительные паломничества на берег озера Светлояр, где, по преданию старообрядцев, и был сокрыт Китеж-град. Озеро трижды нужно было оползти на коленях, о чем с восторгом рассказывал Пришвин в повести «У стен града невидимого». 

Вне воли медного Петра —
Нам нет дорог:
нас водит на болоте
Огней бесовская игра.
Святая Русь покрыта Русью грешной,
И нет в тот град путей,
Куда зовет призывный и нездешний
Подводный благовест церквей.

Восприятию Петра как Антихриста способствовал и Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор — уникальное карнавальное действие Петровской эпохи, которое было своего рода «контринициацией» соратников и ближайших единомышленников Петра. «Действа» собора были призваны глубоко порвать с московской стариной. Ненависть вызывали не столько сами церковные порядки, сколько особое, несколько ханжеское церковное благочестие, которое насаждалось отцом Петра — Алексеем Михайловичем, а также притязания церкви на власть: у того же Алексея Михайловича был конфликт с патриархом Никоном. Никон мыслил себя чуть ли не главой вселенского православия и уж точно не ниже самого царя. 

Обряды Всешутейшего собора пародировали самые интимные стороны церковной жизни. Например, высмеивалось шествие на осляти — церковный обряд, проводившийся на Красной площади в Вербное воскресенье, когда царь торжественно вел под узды лошадь («ослятю»), на которой сидел патриарх. Пышная церковная процессия следовала от Храма Василия Блаженного через Спасские ворота до Успенского собора — тем самым повторялся вход Господень в Иерусалим, Москва становилась Новым Иерусалимом, а патриарх уподоблялся Мелхиседеку, «царю и первосвященнику иерусалимскому». У Петра патриарх и члены собора сначала пьянствовали в Немецкой слободе, а потом разъезжали по московским улицам в санях, запряженных свиньями и медведями (что изображено на замечательной акварели Василия Сурикова). Патриарх носил матерный титул. Его избирал конклав, в котором сам Петр выступал «протодьяконом Пахомом» (у Пахома была матерная фамилия), а избирательные записки в форме яиц выдавались «княгиней-игуменьей», «всегда пьяной госпожой ржевской», которую нужно было целовать в груди. 

В 1721 году одного из таких патриархов решили женить на вдове. Что происходило дальше, без стеснения описывает любивший смаковать интимные подробности польский историк Казимир Валишевский. «Устраивается постель в пирамиде, воздвигнутой перед Сенатом в память счастливой битвы со шведами. Нет пощады даже победе, крови, пролитой на защиту отечества, собственной славе! Молодых укладывают, напоив их мертвецки пьяными, и заставляют их пить еще из стаканов, одна форма которых — оскорбление для нравственности; потом через отверстия, устроенные в стенах пирамиды, толпе дают насладиться зрелищем, каким, говорят, любовался Людовик XV на свадьбах своих детей». 

Неожиданную реакцию на процессии Всешутейшего собора можно увидеть в народном искусстве. На первом этаже Русского музея экспонируется резная богородская игрушка начала XX века под названием «Как мыши кота хоронили». Сюжет хорошо известен: во время похорон кот оживает, принеся много бед мышиному роду. Игрушка восходит к одноименному лубку, который пользовался бешеной популярностью на протяжении XVIII и XIX веков. Сюжету похорон кота мышами посвятили стихи Жуковский и Заболоцкий, а «Союзмультфильм» в 1990 году снял мультфильм, где хоронят то ли кота, то ли генсека.

На лубке умерший кот лежит на дровнях, мыши пляшут, поют и играют на музыкальных инструментах. Над изображением кота помещена надпись «Кот казанский, ум астраханский, разум сибирский». Эта надпись как будто намекает на царский титул («царь Казанский, царь Астраханский, царь Сибирский»). Еще в XIX веке крупнейший коллекционер и исследователь печатной графики Дмитрий Александрович Ровинский считал, что этот лубок есть своего рода обвинительный акт императору Петру со стороны старообрядцев. Ровинский сопоставил лубочную процессию мышей с гравюрами, изображающими императорский погребальный ритуал, в основу которого были положены похороны Петра Великого. Он также обратил внимание на клички кошек и на подписи к гравюре:

Небылица в лицах,
найденная в старых светлицах,
оберчена в черных тряпицах, —
как мыши кота погребают,
недруга своего провожают,
последнюю честь с церемонией отдавали.
Был престарелый кот казанский,
урожденец астраханский,
имел разум сибирский,
ус сусастерский.
Жил, славно ел-пил,
плел лапти, носил сапоги,
сладко ел и сладко бдел,
умер в серый четвер,
в шестопятое число,
в жидовский шабаш.

Ровинский пишет: «Петр I скончался в четверг серого зимнего месяца — января, с пятого часа на шестой (в первой четверти 6-го) или, как сказано на картинке, в шестопятое число. Кроме того, мы знаем, что в первый раз в России музыка была допущена на похоронах Лефорта в 1698 году, что на похоронах Петра тоже была музыка и что тело его было перевезено на погребальных санях на восьми лошадях... Державный покойник наш — не кто иной, как славный протодьякон Всешутейшего и всепьянейшего собора Пахом Михайлов, а сама процессия его погребения представляет пародию на шутовские церемонии, которые устраивались Петром на разные случаи с целью сладко поесть, попить и повеселиться. Не он ли приходился лютым зверем и крокодилом, как его называют раскольники, и Охтенке, насильно перевезенной из родного края на питерское болото, и бедному Гренке с Дона, и Шушере из Шлюшина, которых он переводил, переселял, обкладывал разными тяжелыми работами и повинностями?» Упомянутые в лубке лапти относятся к эпизоду, когда Петр отправил к финнам-ингерманландцам лучших мастеров-лапотников из Казани и Нижнего Новгорода, чтобы те под надзором местных пасторов научили финнов плести лапти по русскому обычаю (кстати, это предание выставляет Петра культуртрегером).

Похоронный лубок дал жизнь известному изображению «казанского кота», в котором видят портретное сходство с Петром, ведь император носил усы и сурово расправлялся с врагами. Согласно музейной легенде, эрмитажные коты — потомки казанских котов, присланных в Зимний дворец императрицей Елизаветой Петровной. Большеголовые «казанцы» слыли непревзойденными крысоловами. Правда, в указе Елизаветы Петровны коты должны быть «кладеные», то есть кастрированные. Но секта скопцов тут ни при чем.