Кольская Гиперборея

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Дмитрий Ермолаев. Север, которого не было. Мечты фантастов и реальные планы. М.: Паулсен, 2026. Содержание

Особняком в повествовании о фантастических мечтах и связанных с ними реалиях стоит история мифической Гипербореи. И прежде всего потому, что касается она предполагаемого прошлого, а не будущего. Но тема эта, с одной стороны, очень известна, массово растиражирована, а с другой — и грядущее задевает тоже. Ведь будущее любого, не обязательно северного, края, связанного с древнейшей цивилизацией, и будущее края, не связанного с ней, отличаются друг от друга, если говорить как минимум об археологии и туризме. А потому — обсудим на этих страницах и гиперборейскую тематику. 

Действительно, укоренившееся представление о находке на Кольском полуострове следов легендарной страны Гипербореи остается одним из самых расхожих мифов современной эзотерики. Книгам — далеко не только фантастическим, — фильмам, картинам и разного рода публикациям на эту тему буквально нет числа. Родоначальником кольской, или, по точному местонахождению, ловозерской, Гипербореи стал в 20-е годы минувшего века литератор и оккультист Александр Барченко. Мурманский период его биографии известен мало. Отсутствие фактов до сей поры восполняется домыслами и небылицами. Предлагаю вам свою версию пребывания Александра Васильевича на Кольском Севере, основанную на документах и материалах Государственного архива Мурманской области. 

Интерес к Мурману Барченко, снискавший известность как писатель и популяризатор науки, проявлял еще до революции. Может, и побывать тогда успел в Заполярье. Во всяком случае, позже он сообщал, что «в качестве туриста, рабочего и матроса» обошел и объехал «большую часть России». «Выезжал изредка на запад и — чаще — на север. С севером сжился», — это строки из появившегося в 1916 году его рассказа «Спаситель». Главный герой другого рассказа «Сват» «на студеное море покрутом хаживал… в Норвег… ходил на лодьях». 

В 1917-м увидела свет повесть Барченко «Океан-кормилец», сюжет которой, по его словам, был взят «из быта мурманских промышленников». В 1918 году она вышла вторым изданием. А в 1920-м Александр Васильевич задумал устроиться на работу в далекий незамерзающий порт на берегу Кольского залива. 

Считается, что к этому его подтолкнули тяжелые условия жизни в Петрограде и желание продолжить исследования, приведшие в итоге к открытию Гипербореи. Однако в письме академику Владимиру Бехтереву от 8 января 1921 года Барченко утверждает, что на Мурмане и вообще в стране задерживаться не собирается. «Россию я, во всяком случае, какие бы личные выгоды мне ни представлялись, покину, лишь только представится к тому легальная возможность, — пишет он. — Я имею основания надеяться, что такая возможность представится мне не позже середины лета». 

То есть изначально о находке каких-либо следов древней цивилизации речи не шло. Еще одна нестыковка касается времени его приезда на Кольский полуостров. Во многих публикациях сообщается, что 30 января 1920 года Барченко был командирован на Мурман Петроградским институтом изучения мозга и психической деятельности. Обстоятельство абсолютно невозможное, учитывая, что на севере России до конца февраля 1920-го сохранялась власть белых. 

Как бы то ни было, в декабре 1920 года Александр Васильевич уже трудится в политотделе Морских сил Мурманского района, возглавляя «Морской, высшего типа институт краеведения». Кстати, профессором именно этого, созданного, по всей видимости, с его подачи вуза он в документах и именуется. Для человека, окончательно завершившего высшее образование лишь в 1919-м, карьера, что и говорить, стремительная. Ну да в те времена еще и не такое бывало. 

Деятельность института стала частью развернутой программы просвещения военных моряков, включавшей также ликвидацию безграмотности, начальное и среднее образование. «Курсы высшей ступени типа „Института краеведения“» дают «в законченном, приспособленном к общему уровню хорошо грамотного военмора виде запас знаний, практически приложимых в обстановке местного края, как в рамках службы, так и при оставлении ее, — информировала читателей „Северная правда“ 29 января 1921 года в статье „Учебный план Морведа“. — Курсы… шестимесячные, в том числе два месяца экскурсионных практических занятий. В рамках преподавания в институте, между прочим, курсы „Рыбные промыслы“, „Разведка полезных ископаемых“, „Эксплуатация водопадов и порожистых рек“, „Эксплуатация северных почв“. Самостоятельное преподавание в институте доверено исключительно специалистам с высшим образованием. На весенние месяцы институт заручился сотрудничеством таких крупных сил, как известнейшие знатоки Северного края профессора Н. М. Книпович и Надсон». Интересно, что статья была подписана именем героя одного из оккультных романов Барченко — А. Черный. 

Институт краеведения прекратил существование в июле 1921 года, когда началась ликвидация Морских сил Мурманского района. Но его заведующий не уехал, как собирался, за рубеж, а перешел на новое место работы. В ту пору сложился своеобразный парадокс: Кольский полуостров давно уже считался краем великого будущего и сказочных богатств, но что это за богатства и где именно они находятся, никто толком не знал. И хотя активное изучение Мурмана шло полным ходом, научные экспедиции направляли из центра, и на местном уровне о них мало что было известно. 

А потому мурманские власти стремились заполучить в свое распоряжение хотя бы какие-то научные силы. Как говорил позднее, в сентябре 1922-го, председатель Мурманского губисполкома Петр Роцкан: «На Мурмане было так много разных экспедиций, что мы не могли ориентироваться на них. Все они работали помимо исполкома, и мы поэтому решили заниматься работой самостоятельно».

Председатель губернского совнархоза Даниил Крептюков, выступая на I губернском съезде советов 17 июля 1921-го, требовал «использовать все местные силы специалистов и людей науки, организовать при совнархозе научный совет, разбирающий и вырабатывающий чисто научные обоснования и подходы к упорядочению и налаживанию народного хозяйства». 

И далее призывал «использовать широкие возможности привлечения людей науки из Петербурга, хотя бы не на постоянную работу в органы совнархоза, а наездами, на время рассмотрения и разработки планов работы». Именно таким человеком — не чуждым науки и время от времени появлявшимся в Мурманске — был Барченко. В конце июля он уже возглавлял упомянутый выше научный совет и руководил при совнархозе научнопоказательной опытной станцией, размещавшейся по адресу: База, барак № 23. 

Помещение, отданное Александру Васильевичу особым постановлением президиума Мургубисполкома, представляло собой, по его словам, «развалины маленького, в одну комнату барака, раскрытого, с выбитыми окнами, и, как совершенно негодное для жилья, было сдано под коренную переделку… вместе с участком в 450 кв. сажен». 

Усилиями самого Барченко, его сотрудников и мурманских властей здание опытной станции, переименованной впоследствии в научно-мелиоративную базу, удалось отремонтировать, разделить на четыре комнаты, а участок при нем очистить от камней, вскопать, огородить канавой и плетнем. Помимо жилых квартир, база имела микробиологический и химический кабинеты с необходимым оборудованием, фотолабораторию и библиотеку. Штатная численность сотрудников составляла 10 человек, включая самого Барченко, его жену, ближайших друзей и учеников. 

Из наиболее значимых достижений этого учреждения стоит отметить докладную записку «об эксплуатации в качестве пищевых продуктов и противоцинготного средства в текущем и ближайшем годах местных океанских водорослей, имеющихся на Мурмане в неограниченном количестве», поданную Александром Васильевичем 12 сентября 1921-го на имя председателя Совета труда и обороны Владимира Ленина и председателя Всероссийского центрального исполнительного комитета Михаила Калинина. А также подготовленную к 6 апреля 1922 года, отпечатанную в типографии и распространенную по всему Кольскому полуострову популярную листовку «о способах разведения овощей и технике устройства огородов на Севере». 

Некоторые руководители края тех лет находили работу Барченко важной и нужной. Не всех, но многих грела мысль о том, что на губернию трудится и выполняет поставленные ими задачи не абы кто, а целый профессор. Что, впрочем, в условиях жесточайшего жилищного кризиса и ведомственных войн, царивших тогда в заполярной столице, не избавляло его, как директора научно-мелиоративной базы и просто интеллигентного человека, от разного рода неурядиц. 

«Моя частная квартира, — описывал Александр Васильевич события 1921 года, — подверглась совершенно самоуправному, уголовно наказуемому налету со стороны представителей военно-морского ведомства г. Мурманска во главе с неким Екимовым». В 1922-м ситуация повторилась. «Мною, — пояснял Барченко, — 6 апреля получена бумага за подписями коменданта и комиссара военпорта с требованием выселиться в течение 6 дней из занимаемого базой помещения (барак № 23), якобы принадлежащего военпорту и необходимого немедленно сему учреждению… что… совершенно исключает для меня и сотрудников возможность спокойной работы». 

В литературе часто встречается утверждение, что Александр Васильевич был сотрудником НКВД и именно с подачи компетентных органов появился на Кольском полуострове. Между тем каких только нападок ему не довелось пережить в Заполярье! У него отбирали научные приборы, его одернули, когда он в августе 1921-го попытался создать в Мурманске беспартийный комитет помощи голодающим Поволжья, ему и его сотрудникам не выдавали положенные продовольственные пайки и, наконец, просто грубили. «Кладовщик Батманов, — возмущался он 20 июня 1922 года, — обрушился на меня с дерзостями, заявив, что „передачи власти Барченко“ он, Батманов, не признает, что вообще меня не признает… никаких распоряжений моих исполнять не будет и проч.». 

Думается, если бы Александр Васильевич служил в НКВД или действовал по указанию «товарищей» из комиссариата, они бы нашли способ избавить его от подобных проблем. А так — ему оставалось только всякий раз взывать к местному начальству, просить «принять действительные меры», ходатайствовать об ограждении «от чисто самоуправных действий», «от угроз „строгой ответственностью“». Почти как профессор Преображенский у Булгакова: «Чтобы это была такая бумажка, при наличии которой ни Швондер, ни ктолибо другой не мог бы даже подойти к двери моей квартиры. Окончательная бумажка. Фактическая. Настоящая! Броня». Но брони не получалось.

Впрочем, сомнения скептиков вызывала не столько официальная деятельность научно-мелиоративной базы, сколько проповедуемые Барченко оккультные взгляды. Еще в октябре 1921 года Александр Васильевич прочитал в Центральном рабочем клубе Мурманска три лекции: «Новое в науке о душе и разуме», «Забытые богатства Мурмана» и, внимание (!), «Новое о легендарной древней культуре». Под «легендарной культурой» понималась, очевидно, Гиперборея, к поискам которой активно приступили летом 1922 года.

Экономику забыли, Гиперборею — нет 

Если отбросить в сторону разного рода эзотерику, обнаружится, что о начинании, осчастливившем мир кольской Гипербореей, неизвестно почти ничего. Между тем событие это было для Мурмана выдающимся, знаковым. И как выяснилось при ближайшем рассмотрении, лишенным всякой мистики. Более того, изучая документы, связанные с ловозерской экспедицией Барченко, я то и дело задавался вопросом: неужели это то самое знаменитое путешествие? Где аномальные явления? Где умопомрачительные загадки и душераздирающие тайны? Где Гиперборея, наконец? В протоколах, постановлениях, актах и телеграммах, хранящихся в Государственном архиве Мурманской области, о древней цивилизации не упоминается вообще. Поневоле задумаешься: а был ли мальчик? В смысле, действительно ли искали легендарную страну или преследовали другие цели? Но не будем забегать вперед. 

Впервые эту идею официально озвучили на заседании Мурманского губернского экономического совещания (экосо) 13 июня 1922 года в присутствии высшего руководства края. Заведующий земельным отделом Дмитрий Мошников, в подчинении которого находился Барченко как директор научно-мелиоративной базы, указал, что самое важное препятствие для отдела — «отсутствие учета площадей годных к обработке земель и их квалификации. Это обстоятельство… совершенно не дает возможности вести дальнейшую работу». И предложил «разрешить земотделу послать экспедицию от научно-мелиоративной базы для обследования края». Мошникова дополнил Барченко, доложивший совещанию «подробный план работ предполагаемой экспедиции». 

Взвесив все аргументы за и против, постановили:

 «а) Признать научно-мелиоративную базу руководящим центром землеустроительной и сельскохозяйственной кампании на Мурмане, объявляемой с настоящего числа земотделом, 

б) признать немедленную организацию экспедиции для учета и квалификации земельных площадей и оброчных статей Мурманской губернии необходимой, 

в) началом экспедиции считать первое июля, к подготовительным работам по обеспечению ее личным составом и материальными средствами приступить немедленно, причем фактически обеспечить экспедицию всеми формами довольствия, транспортных и передвижных средств авансом на четыре месяца, 

г) работы экспедиции в окончательной сводке должны быть представлены в экосо и земотдел не позже 15 октября, 

д) штат экспедиции определяется в одиннадцать человек, в состав коих входит весь штат научно-мелиоративной базы земотдела, и шесть технических работников приглашаются немедленно из центра, 

е) организацию и начальство над экспедицией поручить А. В. Барченко на основах персонального с ним договора… 

ж) подчинить Барченко на ближайшие четыре месяца для этой работы непосредственно президиуму губисполкома». 

Задуманное мероприятие было для разоренного Гражданской войной края беспрецедентным. Готовились к нему со всей серьезностью. 7 июля Барченко представил Мургубэкосо свои соображения по поводу экспедиции, особо отметив, в духе популярного тогда лозунга про учет и контроль как основу социализма, что ее целью является «проверка имеющихся в распоряжении научномелиоративной базы земотдела цифровых данных». 

В развернутом докладе он пояснил, что «необходим фактический учет и обследование всех отраслей хозяйства полуострова. Нужно учесть земельные и лесные участки. Нужно учесть оленеводство и скотоводство. Наконец, есть очень серьезные основания полагать, что даже карта составлена неправильно. Например, судя по некоторым данным, в центре полуострова должен проходить большой хребет — ответвление хибинского. Без правильного учета всех этих отраслей хозяйства и земельных площадей работа земотдела здесь на месте будет производиться впустую». 

Гиперборея в докладе Александра Васильевича отсутствовала напрочь. Он говорил о том, что, поскольку «в Мурманской губернии нет путей сообщения: ни пеших, ни проезжих, — целью экспедиции является проложение хотя бы пешеходных троп. Нужно также исследовать вопрос о речном и озерном рыбоводстве, которые также могут быть доходной статьей губернии. Наконец, учеными силами экспедиции будут определены необходимые астрономические пункты и установлены гидротехнические сооружения». Сделать планировалось многое. Однако поиска следов древней цивилизации в этом перечне нет. Так, может быть, он и не предполагался? 

Думаю, такая цель все-таки была. Но — неофициально. Поставьте себя на место мурманских властей. Одно дело — выделить средства на решение насущных экономических задач, и совсем другое — на деятельность по принципу «пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что». 

Интересное свидетельство о том, как мурманские «верхи» воспринимали гиперборейские устремления Барченко, содержится в мемуарах этнографа Нины Гаген-Торн, побывавшей на Кольском полуострове в начале лета 1922 года. 

«Из открытой двери, — вспоминала она, — вытекала плотная струя табачного дыма. В нее упирался солнечный луч. В темноватой комнате сидели люди. Куренье казалось их основной обязанностью… На шершавых досках помоста, рядом со столом президиума, у рыжей кафедры толстый седой человек указывал на карту Лапландии. 

— Датировка геологических пород определяет древность этих изображений примерно в две тысячи лет до нашей эры. Значит, культура создалась здесь раньше, чем в Греции, — говорил он бархатным голосом. — Легенды о древней северной культуре известны давно: сюда приходили скандинавы. Может быть, правильнее сказать: отсюда они вышли. У нас еще нет достаточных данных, чтобы утверждать, но есть основания предполагать… — он провел рукой по воздуху, — что Лапландия является столь же древним очагом культуры, как Малая Азия. — Толстый человек обеими руками поднял черные роговые очки, откинулся назад и положил на кафедру полные, в перемычках, руки. Серебрились волосы серебристым бобром. — Товарищи! — Он медленно обвел глазами скамьи. — Задача советской науки — найти и изучить эту древнюю культуру! 

Брови его поднялись. 

— Мы должны обследовать древние памятники, указать, чем была Лапландия, и найти пути новой социалистической культуры. — Брови опустились, ставя точку.

…Барченко был опытен, умело вел аудиторию. Плыла волна слов, звучных, убедительных, не совсем понятных. Непонятность казалась понятной его убедительной ясностью и сердечной открытостью. Барченко, стоя на солидных ногах, опирался о кафедру. Солидностью веяло от пышных волос. Он немного покачивался от солидности. Председатель смотрел на него, не отводя глаз. А сероглазому парню докладчик не нравился. Барченко это заметил, понял, что надо переходить к конкретному. 

… — Ваше дело, товарищи, решить: сможете ли вы, в добром вашем желании я не сомневаюсь, найдете ли средства помочь советской науке? Затраты на экспедицию невелики… Мы дойдем до Ловозера и, обследовав древние памятники, дадим общий очерк… 

Председатель спустил сероглазого, точно лайку на лося. Егор Спиридонов спросил: 

— По каким данным рисовали вы картину древней культуры, уважаемый товарищ докладчик? 

— На основании старинных скандинавских рукописей, — с любезной важностью отвечал Барченко, поднимая очки, как щит. — Потом — по опросам лопарей и моим предварительным исследованиям. Изучая биологию белки, я собирал и археологические материалы. Лопари в один голос говорят, что от Ловозера в океан идет древняя, когда-то мощеная, дорога. Они уверяют, что строили ее великаны. Изображения этих великанов в виде барельефов стоят над Ловозером. Это я и предлагаю проверить. 

— Так! — сказал Егор, постукивая пальцами по столу. — Наука — прекрасная вещь! — Егор сжал губы. — Она должна служить на пользу пролетариата. Научное освоение нашей страны — наше оружие; мы переделываем мир с помощью знания. Это так. Но мы еще бедны и не имеем права на роскошь. Здесь, в Мурманске, надо строить город и порт; переделывать — по существу, создавать заново — рыбные промыслы. Нужно геологическое изучение края, чтобы узнать его богатства. Археология — роскошь в наших условиях. Мы не можем отпускать деньги на роскошь, уж не говоря о том, что предложение товарища Барченко и его взгляды кажутся мне несолидными…» 

В общем, не все местное начальство находилось под обаянием учености Барченко. Имелась и оппозиция. К примеру, секретарь губернского земотдела Александр Жамков в посвященной экспедиции статье «В добрый час!», опубликованной в «Полярной правде» 20 июля 1922 года, упоминает о неких «скептиках». По его словам, немало копий было сломано при «защите маленького культурного отряда, ютившегося в избушке, с существованием которой в качестве научно-мелиоративной станции кое-кто упорно почему-то не хотел мириться». Так что ставить свои гиперборейские замыслы во главу угла будущей экспедиции Александру Васильевичу было не с руки. 

Впрочем, для него все сложилось как нельзя более удачно. Предложенную им смету на сумму 418 тысяч рублей дензнаками 1922 года губэкосо утвердило. Пайками, одеждой и необходимым снаряжением, в том числе фотоаппаратом с сотней фотографических пластин, по мере сил обеспечило. Оборудовать временные базы экспедиции на острове Кильдин, в Териберке, Александровске, Варзуге, Умбе и Кузомени, выделив на снабжение каждой точки по 5 пудов муки, помогло. «Работы экспедиции продолжатся около года, — заявлял Барченко. — Разведывательная партия будет работать около трех летних месяцев. Летняя экспедиция завяжет все необходимые связи». 

Подчеркивая масштабность замысла, Жамков сообщал, что «отряды экспедиции под общим начальством члена плановой комиссии биолога А. В. Барченко, при консультировании по вопросам биологии и санитарно-гигиеническим проф. Н. М. Книповича и академика В. М. Бехтерева, при участии семи высококвалифицированных специалистов, в том числе проф. Г. А. Надсона, И. Джандиери и А. Кондиайна, ведут обследование сорокаверстной полосы Терского берега, Кольского фиорда и Восточного Мурмана с всесторонним учетом наличия факторов развития сельскохозяйственных культур». В другом материале, напечатанном «Поляркой», упоминалось об отправке из Петрограда «трех агрономов и одного почвоведа» и вдобавок известных «проф. Надсон и Сулима-Самойло». В том же контексте назывался еще и «проф. Федченко». 

На мой взгляд, этот грандиозный проект явственно отдавал не придуманными еще на тот момент Нью-Васюками из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова. Для того чтобы согласовать одновременную работу столь многих специалистов, среди которых — ведущие в своих сферах, усилий только региональной власти было недостаточно. Отмечу также, что друг Барченко астроном Александр Кондиайн профессором тут поименован явно для солидности, а об участии в экспедиции остальных перечисленных выше ученых нет никаких данных. 

Зато работавший тогда на Кольском полуострове третий год подряд выдающийся почвовед профессор Николай Прохоров о трудах Александра Васильевича ничего не знал. А когда позже попытался покритиковать его деятельность, мол, «плохо, что Барченко не согласовал вопроса об исследованиях со мною, ибо благодаря этому получился сумбур в работе и лишний расход средств», получил отповедь от председателя Мурманского губисполкома Петра Роцкана: «Тов. Прохорову самому следовало согласовать свою работу с исполкомом». 

Как бы то ни было, на экспедицию Барченко возлагали большие надежды. Более того, от нее ждали прорыва. Казалось, стоит пристальней взглянуть на богатства Мурмана, и жизнь сразу изменится в лучшую сторону. «Мургубэкосо ждет исключительных результатов от этой первой попытки, — резюмировал Александр Жамков. — Целый ряд объективных данных говорит вполне надежно за то, что руководителю экспедиции и его ближайшим сотрудникам… удастся справиться с их нелегкой задачей».

На громадье планов мурманчан обратил внимание центр. 21 июля 1922 года уполномоченный Наркомзема Некрасов телеграммой запросил: «Чьим распоряжением организованы работы Барченко, Надсона, Федченко, каковы цель, характер работ, кто финансирует?» Завгубземотделом Мошников ответил: «Экспедиция Барченко, Надсона, Федченко, Джандиери организована Мурманским экономическим совещанием. Им же полностью финансирована. Заключены персональные договоры. Экспедиция уже начала работы. Цель — срочный учет экономических возможностей губернии, квалификация доходных статей, в частности эксплуатация океанских водорослей на удобрение, фураж». Больше вопросов не поступало. В тот же день, 21 июля, комиссия Мургубэкосо специальным актом зафиксировала, что обязательства Барченко по научно-мелиоративной базе «выполнены в полном объеме». И Александр Васильевич окончательно погрузился в экспедиционные дела. 

Не стану утомлять вас, уважаемые читатели, подробностями ловозерского похода Барченко и его соратников. Все они давно растиражированы в оккультной и фантастической литературе. Но хочу еще раз обратить ваше внимание на то, что в официальных отчетах нет ни одного упоминания о нахождении следов Гипербореи. Промежуточные итоги экспедиции подвели 22 августа 1922 года. В протоколе заседания Мургубэкосо записано: «Проф. Барченко информирует о целях и задачах экспедиции, на которую возложены обязанности по собиранию всех ценных материалов и статистических данных для губэкосо и губздрава… Часть таковой уже выехала на места для производства работ и уже выполнила часть цифровой — на 70% и территориальной — на 50%». 

Более подробно Барченко отчитался 26 сентября 1922-го. «Я только что вернулся с Ловозера, где мы занимались изысканием нового пути на Ловозеро с Ягельного бора, — повествовал он, выступая на III губернском съезде советов. — Исследование дало много интересных результатов. В озерах Ловозера имеется масса рыб, но рыба эта не используется, ибо население совершенно не знакомо с засолкой, консервированием или копчением рыбы. С оленеводством мы пришли к заключению, что хозяйство это находится в плачевном состоянии и определенно гибнет… Открыты места вечной мерзлости в районе Ловозера. Нами привезены с собою образцы различных минералов. Исследованы в достаточной степени водоросли, которые дали хорошие практические результаты». И вновь — все что угодно, только не Гиперборея. 

Окончательный доклад по результатам экспедиции Александр Васильевич сделал на двух заседаниях губернского экосо, 31 октября и 3 ноября 1922 года, предложив заодно список необходимых для края первоочередных хозяйственных мер. Несмотря на то что экономического прорыва, которого ждали от деятельности Барченко, так и не случилось и вместо обещанного года все завершилось за три месяца, совещание коротко постановило: «Работу экспедиции одобрить». 

Полный текст отчета Александра Васильевича не сохранился, но, думаю, не ошибусь, утверждая, что следов древней цивилизации не было и там. Впервые они, видимо, появились в сообщении участника похода по Ловозерью Александра Кондиайна «В стране сказок и колдунов», сделанном 29 ноября 1922-го в Петрограде на географической секции общества «Мироведения». А в начале 1923 года уже сам Барченко выступил в прессе с рассказом о «гиперборейских» итогах своей работы, правда подчеркнув при этом, что основная ее цель «состояла в обследовании экономического значения района, примыкающего к Ловозерскому погосту», а все прочие наблюдения сделаны «попутно». 

Оставляя на совести Александра Васильевича, в ноябре 1922 года окончательно покинувшего Мурман, все его «открытия», хочу заметить, что удивительны в этой истории совсем не они. Поражают воображение не якобы гиперборейские остатки «колоссальных священных изображений», доисторические просеки в девственной тайболе «с полуобвалившимися подземными ходамитраншеями» и не теория, «согласно которой лопари, параллельно с карликовыми племенами всех частей света, представляются древнейшими прародителями ныне значительно более высокорослой белой расы». 

Нет, поразительно другое: то, что главная цель экспедиции — экономическое обследование Мурмана — постепенно оказалась отодвинута на второй план, а затем забыта. Второстепенная же сперва заслонила ее, а потом и вовсе вытеснила, растворила в себе, оставшись единственной и неповторимой. Сегодня для миллионов людей Барченко и Гиперборея — синонимы, а о том, что все изначально задумывалось для учета «океанских водорослей на фураж» и «изучения биологии белки», знают немногие. Вот это, по-моему, и есть самая настоящая фантастика.