«Кнутом бьет и живот вымучивает»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Н. Я. Новомбергский. Политические процессы в России XVIII века. М., СПб.: Наука, 2026. Издание подготовил Е. В. Анисимов. Содержание

Очерк законодательных мероприятий Петра I по борьбе с лихоимством, волокитою и еще более тяжкими должностными преступлениями напоминает мифическую борьбу Геркулеса с Лернейской гидрой, у которой вместо одной отрубленной головы вырастала другая. В пестрой галерее насильников были представлены всяких чинов люди: и судьи центральных приказов, и военные, и гражданские власти губерний и провинций, и выборные от разных групп и сословий. Но пальма первенства принадлежала воеводам. С полным правом к ним применимы перефразированные слова Петра I, сказанные о Меншикове: «Они в беззаконии зачаты. Во грехах родила мать их и в плутовстве скончают живот свой». В качестве насильников они выступают с первых шагов своего появления на исторической сцене. Так, в 1633 г. осколянин, сын боярский Андрей Баев подал в Разряд жалобу на воеводу Якова Хрущева, в которой писал: «…в нынешнем, государь, во 141 г. генваря в 6 день, поехал было я с Оскола бить челом к Москве и извещать тебя, государь, на оскольского воеводу, на Якова Хрущева, в твоих, государь, делах во многих, и тот, государь, Яков Хрущев, сведав, что я, холоп твой, еду к Москве к тебе, государь, на него, Якова, извещать в твоих, государь, во многих делах, ухватя меня, холопа твоего, за то бил батоги насмерть и вкинул на Осколе в тюрьму. И после, государь, того уграживая мне, холопу твоему, тем, чтобы я на него, Якова, твоих государевых дел не извещал, выимая из тюрьмы в два поимы, бил батоги на смерть, и, бив батоги, вкинул на Осколе в тюрьму: Ведая, государь, тот Яков, на себя твои государевы дела многие и обо мне, холопе твоем, к тебе, государь, к Москве не пишет. И ныне я, холоп той, с Богоявленьева дня и по ся место на Осколе сижу в тюрьме, живот свой муча, помираю голодной смертью… вели, государь, меня с Оскола из тюрьмы для своих государских дел взять к Москве, и яз твои государские дела на того Якова Хрущева извещу». По государеву указу Баев был взят в Москву.

В 1647 г. в Брянске тюремный сиделец Андрюшка Шелегов объявил за собою государево дело. При распросе он показал, будто стрелец Ивашка Котелкин говорил, что «про государево здоровье не пьет, а пьет-де он, Ивашка, про королевское здоровье». Известившего об этом Гапошку Иванова воевода князь Алексей Звенигородский «держал в тюрьме две недели, а с Ивашки Котелкина взял поминок, а к государю о том не писал». В 1649 г. князец белых калмыков Кока Абаков извещал: «…потому-де я многое время людей своих в город не посылал, что сидел в Томске воевода князь Осип Иванович Щербатов и дурно многое делал служилым людям чатским татарам, пашенным крестьянам и сушинским татарам, и ясачным людям, остякам и им, белым колмакам, торговать не сметь приходить, а то я, Кока, слышал, что князь Осип Иванович козаков грабит: у кого что сведает, коня доброго, или живота есть у козака, и он в тюрьму сажает и кнутьем бьет, и животы вымучивает, и у чатских татар такоже, и у пашенных крестьян, и суштинских татар, и у остяков ясачных, у которого остяка лисицу сведает добрую он, князь Осип Иванович, своим насильством грабил, в тюрьму посадит, да кнутом бьет и живот вымучивает».

Процессы XVIII столетия отличались не меньшею насыщенностью и разнообразием. Так, в 1701 г. старооскольский подьячий Ермилка Зверев объявил государево слово: «…что-де он, Ермилка, приличен в воровстве к делу с Гришкою Талицким». Зверев был отослан через Разряд в Преображенский приказ, в котором он показал, что государева слова за ним нет и Гришку Талицкого не знает, а сказал на себя по следующим обстоятельствам. Жители Старого Оскола в числе более 200 человек написали челобитную, обвиняя воеводу князя Якова Мышецкого во взятках, обидах, налогах и разорении. В марте 1701 г. вместе с старооскольскими жителями Ширяевым и Прутским (так!) Зверев подал эту челобитную в Разряде.

Как только Зверев вернулся из Москвы в Старый Оскол, воевода решил расправиться с ним и приказал взять Зверева в приказную избу и подвергнуть пытке. Не вытерпев мучений и боясь, чтобы воевода не запытал его до смерти, он объявил государево слово.

В 1703 г. иноземный поручик Брандес представил следующие обвинения против камышнецкого воеводы Афанасия Турчина и его военных сообщников. Воевода отпустил из-за караула воров и разбойников, вел дружбу, гостил и бражничал с разбойниками, за деньги отпускал солдат со службы, принуждал солдат косить сено полковнику Бушу, полуполковнику и другим начальным людям. Полковник Петр Иванович Шмидт из-под Астрахани отпустил до 150 человек, из которых одни давали ему по 7, 6 и 5 гривен, а иные по 2 и 5 алтын, руководил калмыцкими грабежами, всех начальных людей бранил и бил и держал «яко последних узников и купленных рабов, своих денщиков и караульщиков, за деньги отпускал, призывал к себе плотников, портных, мастеров, скорняков, сапожников, кузнецов и извозчиков и принуждал их работать на свой дом, изрядным своим управлением привел к тому, что разбойники, тати, бляди и воры, грабители и убийцы завелись в городе» и «явно блядий двор в городе держал и тож не токмо простым русским людям, но и начальные иноземцы туда ходили и до того дошло, что бляди и воры хозяина того двора погубили. Пропал бо он, а никто не ведает, где он делся», вымогал у полка рыбу, мясо, калачи. Полковник Буш за деньги отпускал со службы солдат, за деньги отпускал солдатских жен после смерти их мужей, с целью извлечения выгод держал свой полк в полном составе, не выдавал полку положенного вина и соли, а иным без государева указу давал хорошего лесу и отдавал солдат в работу. Даже полковой писарь позволял себе хищения.

В 1703 г. возникло большое дело по извету отставного солдата Преображенского полка Антона Субачева на белгородского воеводу князя Кольцова-Мосальского и сына его Якова. Изветчика перебрасывали из Белгорода в Разряд, из Разряда в Преображенский приказ, из Москвы в Севск, оттуда в Карпов и опять в Москву. Много пришлось испытать изветчику. В Белгороде «пытали его и мучили, не выводя из застенка трижды». Дав ему 60 ударов, наложили на шею двойную цепь и заковывали в железа руки и ноги. В Карпове воевода Петр Андреев держал изветчика в земляной яме, где были уж и много лягушек, и морил голодом и дымом. Субачев обвинял воеводу князя Мосальского с сыном по 38 пунктам, как-то: взятки за освобождение от походов и от военной службы, облагал белгородцев произвольными сборами и присваивал себе деньги, многих крестьян селил в своих имениях, напрасно держал в тюрьме и освобождал за взятки и др. Дело тянулось несколько лет. В 1709 г. оно еще не окончилось. В это время главный обвиняемый князь Мосальский умер. Некоторые свидетели также умерли, а других не разыскали. По многим обвинительным пунктам князья Мосальские не были допрошены. В течение розыска выяснились взятки подьячих Сергея Калашникова и Иевлева. Был обнаружен и другой лихоимец и насильник — карповский воевода Петр Андреев, который брал взятки и принуждал работать на себя и многие «люди от его притеснений сошли и померли». Дворы и всякое хоромное строение ушедших воевода свозил к себе.

В 1704 г. в Преображенский приказ прислан из Адмиралтейского приказа ольшанец, церковный дьячок Ерофей Попов, объявивший за собой государево дело. В Преображенском приказе он представил «челобитие города Ольшанска, всех городских людей, на бывшего ольшанского воеводу Луку Милюкова». Перед князем Федором Юрьевичем Ромодановским он изложил обширный обвинительный акт о злоупотреблениях бывшего в Ольшанске воеводы Луки Арсеньевича Милюкова. Вот этот любопытный акт: «В прошлом 1702 г… стольник Лука Артемьевич Милюков, будучи в Ольшанске воеводою, чинил всякое разорение и градским людям нападки: пытки человек солдат (следуют фамилии) бил смертным боем безвинно, и от тех ево побой те солдаты померли. Да он же-де, воевода, градскую городовую стену ломал и жег и, пожегши, хотел тот город строить вновь без указу Великого государя и посылал городских и уездны людей по бревну в стены, за реку, за Сосну, в дальние места, а как они бревен навозили и он, воевода, не строя город, те бревна продал. Города Рыбного посадским людям он же-де, воевода, государевых лошадей, которые были в том уезде по селам и по деревням на корму, лутчих переменял, брал себе, а в то место отдавал своих худых лошадей, а иных так брал. Он же-де, воевода, перемолотил себе государева хлеба ржи три скирды и в том хлебе сидел вино, а иное в наряд отдал. Да с градских и с уездных людей сбирал по три луба с двора и то лубье сослал к себе в деревню, во Мценский уезд, на строение, на их же подводах.

Да он же-де, воевода, насильством своим посылал грацких людей, стрельцов и казаков для сенокоса в степь и те-де грацкие люди по то сено ехать было не хотели для того, что-то сено черкасское, а не ево, и он, воевода, тех стрельцов и казаков бил и мучил смертным боем и послал в неволю, и они, стрельцы и казаки, то сено к нему привезли, и он, воевода, посылал в другой ряд их же, градских людей, стрельцов и казаков, и детей боярских, и солдат неволею ж за великими побоями за ольшанский рубеж в керских помещиков для сена ж, и те-де грацкие люди то сено к нему привезли ж. Он-де, воевода, после солдат, которые посланные на Таган-Рог, померли, дворы их испродал, а деньги имал себе, и домы их разорил, и животы пограбил. Да он же, воевода, посылал солдат Ожерельева и Игната Евсевьева в калмыцкие улусы, в казанские городки, табаком торговать и ево-де воеводские люди в том городе Ольшане табаком торговали ж. Он же-де, воевода, с грацких людей брал взятки иконами окладными. Да по указу Великого государя прислана была из Разряда грамота, велено грацких людей выслать в Троицкой на Таган-Роге, к городовому строению и он-де, воевода, брал с богатых со многих людей скупы по 5 рублев с человека, а скупные не высылал.

Да он же-де, воевода, в том городе Ольшанске, государев кружечный двор печатал и для того печатания посылал на тот кружечный двор племянника своего Афанасия Березена и в том чинил государевой казне остановку. Да он же-де воевода, высылал грацких людей в Белгород с сеном и с овсом, и оттого брал с них с двора по две гривны и в том им учинил великое разорение. И о том-де, о всем вышеписанном, на него, воеводу, челобитные того города всех грацких людей есть в Разряде». По решению 17 июня 1704 г. дьячок Ерофей Попов был отослан из Преображенского приказа в Разряд с памятью, причем было указано «в памяти из роспросу ево написать именно».

В 1718 г. тобольский казак Григорий Левшутин, объявивший за собою государево великое дело, поведал жуткие факты. Он был послан из Тобольска в Енисейск для сопровождения колодников. По прибытии в Енисейск колодников посадили в острог. Изветчик приходил к ним с подаянием. В одно из таких посещений красноярский казак рассказал ему один эпизод из своих злоключений: «…пришел-де я с Красного Яра в Енисейск к князю Василию Гагарину» и сказал слово и дело и донес на красноярского воеводу Ивана Мусина-Пушкина, товарищ-де того воеводы с приписью подьячий Иван Мишагин усмотрел за ним, воеводою, что переменял он из государевой казны соболи добрые на свои плохие и из казны имал себе сукна, о чем подьячий тому воеводе и говорил, что он делает то бездельно и чтобы та казна не взыскалась на нем. Мусин-Пушкин этого подьячего подверг пытке, во время которой он сказал слово и дело. Воевода, «выведчи его из застенка, велел отрубить ему голову и пожитки его взял себе». Князь Гагарин по тому доносу «ничего не учинил». По извету обо всем этом в Преображенский приказ были взяты красноярский казачий сотник Емельян Смольянинов и сын боярский Яков Вороблевский. Смольянинов показал, что Мусин-Пушкин сменен из Красноярска 15 лет тому назад, воеводою он был три года. Во время своего воеводства Мусин-Пушкин действительно допрашивал в приказе подьячего Мишагина о взятии им без указа из государевой житницы хлебных запасов. Мишагин не винился и в свою очередь упрекал воеводу Мусина-Пушкина, что он из государевой казны брал хлебные запасы, соль и деньги. При этом он говорил, что у него есть доказательства в приказном ящике, и просил отослать его в Москву или Тобольск. Воевода Мусин-Пушкин Мишагина посадил в тюрьму, с ящика его сорвал печать и, вынув из него какие-то письма, велел вновь запечатать. Сидя в тюрьме, Мишагин кричал в народ из окна в течение многих дней слово и дело и называл воеводу вором. О том же говорил ему Смольянинов. Воевода приказал Мишагину отсечь голову. Перед казнью Мишагин кричал на воеводу великое государево дело и называл его вором и изменником. Все это он слышал и видел сам и говорил, чтобы Мишагина без розыска не казнили. За это воевода посадил его в тюрьму и пригрозил казнью. Слова Мишагина перед казнью слышали 6 человек, имена которых он помнит.

После этого Смольянинов сидел в тюрьме 1 ½ года, кричал государево дело и просился в Москву. Воевода, допросив его, велел бить кнутом. Было дано ему 120 ударов. Воевода хотел сослать его в Аргунь, но за взятку в 50 рублей освободил на поруки. После этого Смольянинов бежал из Красного Яра. В течение многих лет он доносил в Сургуте и в Тобольске сибирскому обер-коменданту князю Василию Гагарину, в Енисейске воеводе князю Черкасскому, а также в Красном Яре воеводам Козлову и Зубову. Нигде изветов его не принимали, о деле не разыскивали, и в Москву не посылали. Яков Вороблевский дал такие же показания, как и Смольянинов. Кроме того, он добавил, что за донос о Мишагине он сидел три года в тюрьме в Енисейске. Ранее этого, когда в Красноярске говорил он грацким людям, что Мишагин кричал слово и дело и об этом следует донести, воевода Мусин-Пушкин посадил его в тюрьму и пригрозил отсечь ему голову. Через две недели выпустил его, наказав кнутом.

Преступления воевод отличались разнообразием и безбоязненностью. Они знали, что «до Бога высоко, а до царя далеко». Они чувствовали себя, как в неприступной крепости, вследствие заговора молчания своих ближайших помощников и соучастников, потому что у всех у них было «рыльце в пушку». Они тоже рассчитывали на молчание и уклончивость запутанных масс. Чтобы добиться правдивых показаний запуганного населения, приходилось прибегать к исключительным средствам. Например, в 1719 г. гвардии майор Лихарев, командированный для производства следствия о сибирском губернаторе Гагарине, просил у государя разрешения «о нем, Гагарине, сказывать в городах Сибирской губернии, что он, Гагарин, плут и недобрый человек, и в Сибири уже ему губернатором не быть, а будет прислан на его место иной».