Ключ к пониманию славы Анны Франк

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Дара Хорн. Все без ума от мертвых евреев. М.: Книжники, 2027.  Перевод с английского Дарьи Федосеевой. Содержание

Люди любят мертвых евреев, а живых — не очень. Эта мысль пришла мне в голову в 2018 году после одного инцидента в Доме-музее Анны Франк — суперпопулярной достопримечательности Амстердама, где в секретном убежище, веренице крошечных потайных комнат, вместе с родителями, сестрой и четырьмя другими евреями больше двух лет жила девочка-подросток, писавшая дневник. До тех пор, пока в 1944 году нацисты не схватили их и не отправили в Освенцим.

Дневник Анны Франк, который впервые опубликовал на голландском в 1947 году ее выживший отец Отто Франк, переведен на семьдесят языков и продан по всему миру тиражом более тридцати миллионов экземпляров. А дом-музей Анны Франк сегодня посещают более миллиона человек в год, причем билеты надо покупать за месяц. Вот насколько люди любят мертвых евреев. Но когда один молодой сотрудник музея попытался прийти на работу в кипе, его работодатели велели ему спрятать ее под бейсболкой. Учреждение стремится к «нейтральности», объяснил представитель музея британской газете «Дейли мейл», а живой еврей в кипе мог бы «войти в противоречие» с «независимой позицией» музея.

После четырех месяцев раздумий музей все же уступил. Много же времени понадобилось Дому Анны Франк, чтобы решить, стоит ли заставлять еврея прятаться.

Можно было бы назвать случившееся просто ошибкой, если бы не похожий инцидент годом ранее. Посетители музея обратили внимание, что в списке доступных языков аудиогида напротив иврита нет значка флага, в отличие от других языков. Позже флаг добавили.

Какими бы неуклюжими ни были эти пиар-промахи, их нельзя списать на ошибку или возложить вину исключительно на музей. Напротив, эти попытки завуалировать принадлежность к еврейству — ключ к пониманию ошеломляющего успеха дневника и славы Анны Франк. Такого рода утайки стали неотъемлемой частью первой публикации дневника, при которой были опущены многие прямые упоминания еврейских обычаев. Утаивание было частью морального наследия родителей, бабушек и дедушек Анны Франк — немецких евреев, для которых ценой входа в западное общество стали ассимиляция и сокрытие своих отличий. От них требовалось подстраиваться и заискивать перед культурой, которая в конечном итоге решила их уничтожить. Это — цена неиссякающей симпатии к Анне Франк, девочке, которой было необходимо скрывать свое происхождение. Необходимо настолько, что пришлось два года жить за стенным шкафом, вместо того чтобы свободно дышать среди людей. И именно этот стенной шкаф, за которым пряталась мертвая еврейская девочка, так хотят увидеть миллионы посетителей.

* * *

Да, кажется, об Анне Франк уже все сказано и в то же время не сказано самого главного. Мы не можем ничего сказать обо всех тех книгах, которые она не успела написать. Ведь Анна Франк, без сомнения, была талантливым писателем. Она обладала двумя качествами, которые нужны для настоящей литературы: способностями и самоотдачей. Вопреки характеристике влиятельного нидерландского историка Яна Ромейна из статьи в газете «Парол» (апрель 1946 года), которая поспособствовала изданию книги, — «дневник ребенка, лепечущего детским голосом de profundis*», — дневник Анны Франк не был записками наивного ребенка. Это был труд писателя, который уже планировал будущую публикацию. Поначалу Анна Франк вела дневник небрежно, но вскоре увидела в этом занятии потенциал. В марте 1944 года она услышала радиопередачу с призывом к гражданам Нидерландов хранить дневники и другие личные документы военного времени и немедленно принялась пересматривать два года предыдущих записей. Она даже придумала название (Het Achterhuis*) и псевдонимы для обитателей убежища. Ее правки не сводились к простым исправлениям и замене слов. Продуманные и сложные, они были сделаны с целью завлечь читателя. Например, первая версия дневника начинается с длинного описания подарков на день рождения (одним из которых был сам дневник). Этакие невинные заметки тринадцатилетней девочки. Переработанная же версия начинается с глубокой и ироничной фразы: «Конечно, странно, что такой человек, как я, решил вести дневник. Не только потому, что я никогда раньше этого не делала, но и потому, что и мне самой, и кому-либо еще вряд ли будет интересно читать откровения тринадцатилетней школьницы».

Эта непосредственность — не более чем тщательно выверенный ход. Второй вариант написан исходя из уже сложившегося представления о том, как должна выглядеть готовая рукопись. Вряд ли так мог мыслить «лепечущий» ребенок. Помимо дневника, Франк работала над рассказами. Про них она с гордостью говорила: «Стопка моих деток, вылупившихся из-под пера, становится все толще». Некоторые истории были сценами из ее жизни в убежище, другие полностью выдуманы. Например, рассказы о бедной девочке с шестью братьями и сестрами, или о мертвой бабушке, защищающей осиротевшего внука, или неоконченный роман о влюбленных, которым не суждено быть вместе, в нем она описывает много браков, депрессию, самоубийство и вещие сны. Уже зная о ловушках, расставленных для писателей, она говорит: «Эти истории не сентиментальная чушь, они взяты из папиной жизни».

«Я — лучший и самый строгий критик собственной работы, — написала она за несколько месяцев до ареста. — Я сама знаю, что написано хорошо, а что нет».

Скорее всего, Франк стала бы иначе судить, что написано хорошо, а что нет, будь у нее возможность повзрослеть. Зрелый человек, читая дневник, заметит ограниченность подросткового восприятия и будет додумывать. Вот Франк описывает, как партнеры ее отца по бизнесу (а теперь спасители ее семьи) проводят важное совещание в помещении под Убежищем. Она, ее отец и сестра обнаруживают, что, если лечь и прижаться ухом к полу, можно услышать, о чем говорят внизу. В пересказе Франк этот эпизод выглядит комичным: ей так скучно, что она засыпает. Но взрослые читатели наверняка будут сострадать ее отцу, с трудом выбравшемуся из банкротства и заново построившему бизнес, который теперь у него украли. И вот он вынужден лежать на полу, чтобы подслушать, чтó его подчиненные собираются делать с делом всей его жизни. Когда Анна Франк жалуется на Фрица Пфеффера (в дневнике он выведен под псевдонимом Альберт Дюссель), невыносимого соседа средних лет, подолгу сидящего в туалете, взрослые читатели могут посочувствовать ему как единственному одинокому взрослому в группе. Он был навсегда разлучен со своей подругой-нееврейкой, на которой не смог жениться из-за антисемитских законов. Сверстники Франк будут сопереживать ее зарождающемуся роману с другим обитателем тайника, Петером ван Пельсом (в книге — Петер ван Даан), но взрослые задумаются, как выстраивали между собой отношения две супружеские пары, находясь взаперти вместе с детьми. Читатели возраста Франк поймут ее постоянные жалобы на старших и их придирки, но взрослые осознáют, насколько опустошены были эти люди. На их долю выпали не только лишения, но и кое-что пострашнее: они очутились в положении детей — в зависимости от воли других.

Анна Франк и сама ощущала, что взрослые вокруг отнюдь не всесильны. Она критически писала о том, как ее мать и мать Петера погрязли в, казалось бы, пустяковых заботах. То, как эти женщины жили (речь не только о военном времени, но и предыдущей мирной жизни), сильнее всего подогревало ее амбиции. «Подумать страшно, что мне придется вести такой же образ жизни, как маме, госпоже в. П. [ван Пельс] и всем тем женщинам, которые делают свое дело, а потом уходят в небытие, — писала она. — У меня должно быть что-то, чему я могу посвятить себя, помимо мужа и детей!» В опубликованном дневнике за этим отрывком сразу же следуют знаменитые слова: «Я хочу жить даже после своей смерти!»

Помещая эту фразу на обложки книг Анны Франк, издатели дают понять, что мечта писательницы исполнилась в посмертной славе. Но если потрудиться задуматься о ее реальных писательских целях, становится очевидно, что тому, о чем она на самом деле мечтала, сбыться было не суждено. И что Анна Франк, будь у нее за плечами опыт, могла бы стать совсем другой писательницей — непохожей на ту, которой изначально планировала быть.