Клоуны разрушают цирк

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Борис Орехов. Электронная лира. Как и зачем искусственный интеллект пишет стихи? СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2026. Содержание

Много бесценных даров ниспослали бессмертные смертным,
Но ничего среди них выше поэзии нет:
Мир озаряет она, услаждает наш слух своенравный,
Силы вливает порой в слабые души людей,
В памяти смертных навек сохраняет деянья героев
И открывает глаза нам на поступки друзей. 

П. Н. Берков. Якову Боровскому, поэту 

Что мы узнали из этого углубления в историю? 

Во-первых, отечественные программисты из двух принципов порождения стихотворного текста используют только второй и начисто игнорируют первый. По всей видимости, в нашей истории в XX веке не было значимых экспериментов, в которых компьютер получал бы стихи путем случайного переставления слов или фраз. Отчасти в этом можно «винить» прогресс электронно-вычислительной техники. Ранние компьютеры мало на что способны, и простое изменение порядка фраз уже было для них достижением. В 1990-е такая задача не казалась серьезным вызовом, а значит, и решать ее энтузиастам было неинтересно. 

Но главная причина непопулярности первого принципа, кажется, не в этом, я назову ее чуть позже. 

Во-вторых, все стихи, которые сочиняют русские поэтические программы, обязательно выдерживают строгий силлабо-тонический ритм и рифмуются. А вот это уже по-настоящему удивительно! Гораздо раньше, за двадцать, за тридцать лет до этого, на Западе компьютеры волей программистов сочиняли по-настоящему современную поэзию, не ограниченную тем, что было актуально в XIX веке. И вот прошли десятилетия, и машинная поэзия, которая в духе киберпанка должна быть ультрасовременной, откатилась к образцам полуторавековой давности. 

Вероятно, Гайсин и Балестрини крайне удивились бы, если бы узнали, что в будущем компьютеры должны сочинять стихи только в ритм и в рифму. Для них этот этап в истории поэзии (не только машинной) представлял собой глубокое прошлое.

Дело в том, что рифма не является отличительным свойством стихотворной речи. Есть целые поэтические традиции, в которых о рифме ничего не слышали. Например, традиционная японская поэзия — все эти танка и хайку. В них много формальных изысков, языковой игры и прочих способов показать свое мастерство, но рифмы в этих стихах нет. Русские переводчики совершенно честно переводят эти произведения белым (безрифменным) стихом. 

Ну хорошо, пусть пример Японии может даже показаться кому-то слишком экзотическим. Вся привычная нам европейская поэзия стоит на плечах гигантов — античных авторов. Гораций, Овидий и Вергилий — три крупнейших античных поэта, «запрограммировавших» облик поэтического искусства Европы начиная со Средневековья. И ни одной рифмы. 

In nova fert animus mutatas dicere formas
corpora. di, coeptis — nam vos mutastis et illas  —
adspirate meis primaque ab origine mundi
ad mea perpetuum deducite tempora carmen.

Ныне хочу рассказать про тела, превращенные в формы
Новые. Боги, — ведь вы превращения эти вершили, —
Дайте ж замыслу ход и мою от начала вселенной
До наступивших времен непрерывную песнь доведите... 

(Овидий. Метаморфозы. Пер. С. В. Шервинского) 

Рифм нет и в гомеровских «Илиаде» и «Одиссее». Рифм нет и во многих других эпических поэмах от Ирландии до Киргизии. Не будем же мы отказывать этим ключевым для мирового наследия текстам в статусе поэтических? 

Это значит, что рифма для поэзии не обязательна. 

Но может быть, она нужна в русской поэзии? Тоже нет. Тут кого-то может обмануть разве что ограниченный читательский опыт. Если человек не открывал стихов со школы, где «проходят» Пушкина и Лермонтова, то у него может сложиться впечатление, что все стихи рифмуются. Действительно, в эпоху русского золотого поэтического века это было распространенной практикой. Нерифмованные стихи тогда тоже писались, но скорее редко. И не какими-нибудь поэтами-неумехами, а хотя бы тем же Лермонтовым: 

СОЛНЦЕ ОСЕНИ 

Люблю я солнце осени, когда, 
Меж тучек и туманов пробираясь, 
Оно кидает бледный, мертвый луч 
На дерево, колеблемое ветром, 
И на сырую степь. Люблю я солнце, 
Есть что-то схожее в прощальном взгляде 
Великого светила с тайной грустью 
Обманутой любви; не холодней 
Оно само собою, но природа 
И все, что может чувствовать и видеть, 
Не могут быть согреты им; так точно 
И сердце: в нем все жив огонь, но люди 
Его понять однажды не умели, 
И он в глазах блеснуть не должен вновь. 
И до ланит он вечно не коснется. 
Зачем вторично сердцу подвергать 
Себя насмешкам и словам сомненья? 

                                                       1830–1831 

Рифмы вы здесь не найдете. Но глупо было бы говорить, что это не стихи. Стихи, и еще какие! Только в школе их не проходят. 

Ради справедливости, да, таких стихотворений в ту эпоху относительно немного. Но дело в том, что и эпоха давно ушла. С ней ушло многое: больше не ездят на лошадях, не носят сюртуков и цилиндров, не в ходу обращения «ваше сиятельство» и «ваше благородие». Вообще-то, никто не запрещает и передвигаться верхом, и поднимать цилиндр в знак приветствия. Но стоит быть готовым к тому, что в XXI веке это будет выглядеть странно, хотя смотрелось абсолютно органично в XIX. С рифмой вышло так же: если очень хочется что-то срифмовать, то это можно. Но современные поэты обходятся без таких условностей.

Тогда, может быть, в стихах обязательно должен быть ритм? Тоже нет. Для начала скажем, что «ритм» может быть разным, то есть создаваться разными средствами. Одно дело привычный нам ритм, так называемый силлабо-тонический, он появляется за счет регулярного чередования ударных и безударных слогов: 

Шли годы. Бурь порыв мятежный 
Рассеял прежние мечты, 
И я забыл твой голос нежный, 
Твои небесные черты. 

Ударения здесь регулярно падают на четные слоги (отмечены подчеркиванием). Иногда на четном слоге ударение пропускается (отмечено курсивом), но это не нарушает ритмичности строки: четные слоги оказываются ударными, нечетные — безударными. 

Однако вот в этом стихотворении всё не так: 

Жил-был поп, 
Толоконный лоб. 
Пошел поп по базару 
Посмотреть кой-какого товару. 
Навстречу ему Балда 
Идет, сам не зная куда. 

Ударные слоги разбросаны по строке как будто случайным образом. Система есть только в том, что в соседних строках ударений оказывается равное число: по два в первых и по три в остальных. На силлабо-тонику это не похоже. Название этому принципу — тоническое стихосложение. Поэзия это? Конечно. Но «ритм» здесь совсем другой. 

Всего этого богатства ритмического инструментария поэта создатели русскоязычных программ для написания стихов не замечают. 

А еще бывают языки, в которых ударение почти не слышно. Так устроена фонетика этих языков. Например, грузинского. Значит ли это, что на грузинском языке невозможна поэзия? С точки зрения отечественных разработчиков, очевидно, значит. К счастью, в Грузии про это не слышали и пишут замечательные стихи, которые переводят на русский лучшие поэты вроде Бориса Пастернака. 

Нет силлабо-тонического ритма и в таких крупных поэтических традициях, как польская (два поэта — лауреаты Нобелевской премии!), французская и итальянская. Вот русский перевод, весьма точно передающий, как в оригинале звучит «Божественная комедия» Данте: 

На полдороге странствий нашей жизни 
Я заблудился вдруг в лесу дремучем, 
Попытки ж выйти вспять не удались мне. 

О, расскажу ли я о нем, могучем, 
О диком лесе, лешей круговерти, 
Где бедный ум мой был страхом измучен? 

Такая горечь — вряд ли слаще смерти; 
Но через то я к добру приобщился 
И мир увидел в небывалом свете.

                                (Пер. А. А. Илюшина) 

В некоторых строках здесь можно услышать привычный нам ямб, в некоторых — нет. Но это не повод отказывать Данте в том, что он был поэтом, более того — одним из величайших поэтов в истории. Просто ритм здесь создается не столько ударениями, сколько длиной строки. В каждом стихе получается по одиннадцать слогов, и это и есть способ создания ритма — так называемый силлабический принцип. По-русски так тоже писали, но массово — давно, еще в XVIII веке. Один из замечательных поэтов-силлабистов как раз тот самый Кантемир, которого вспоминает в своем стихотворении про электронную лиру Арсений Тарковский. 

Примеры стихов, которые я приводил, были либо без рифмы, либо без «ритма» (в смысле, без силлабо-тонического ритма). Может быть, в стихотворении должно присутствовать хотя бы что-то одно из двух? Что уже было бы мощным прорывом по сравнению с тем, как узко понимают стихи отечественные разработчики, но ведь и это не так! 

Постепенно поэты избавились от всего незначимого вроде рифмы и ритма и стали писать в свободной форме, которая так и называется — свободный стих, по-французски vers libre, то есть «верлибр». XX век — это уже век верлибра, в котором себя пробовали, разумеется, главные русские поэты. Говорю это, чтобы не оставить и шанса странному стереотипу, согласно которому верлибр — это удел недоучек и неумех. Ведь не получится же причислить к ним Александра Блока? Вот один из его верлибров: 

Сколько ни говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах, 
Все же, я смею думать, 
Что вам только пятнадцать лет. 
И потому я хотел бы, 
Чтобы вы влюбились в простого человека, 
Который любит землю и небо 
Больше, чем рифмованные и нерифмованные 
Речи о земле и о небе. 
Право, я буду рад за вас, 
Так как — только влюбленный 
Имеет право на звание человека. 

            («Когда вы стоите на моем пути...», 1908) 

Можно вспомнить верлибры и Сергея Есенина: 

О красная вечерняя заря! 
Прости мне крик мой. 
Прости, что спутал я твою Медведицу 
С черпаком водовоза. 

Пастухи пустыни — 
Что мы знаем?.. 

Только ведь приходское училище 
Я кончил,
Только знаю Библию да сказки, 
Только знаю, что поет овес при ветре… 
Да еще 
По праздникам 
Играть в гармошку. 

Но постиг я… 
Верю, что погибнуть лучше, 
Чем остаться 
С содранною 
Кожей. 

Гибни, край мой! 
Гибни, Русь моя, 
Начертательница 
Третьего 
Завета. 

                («Сельский часослов», 1918) 

Лауреат Нобелевской премии по литературе Иосиф Бродский тоже писал верлибрами: 

Клоуны разрушают цирк. Слоны убежали в Индию, 
тигры торгуют на улице полосами и обручами, 
под прохудившимся куполом, точно в шкафу, с трапеции 
свешивается, извиваясь, фрак 
разочарованного иллюзиониста, 
и лошадки, скинув попоны, позируют для портрета 
двигателя. На арене, 
утопая в опилках, клоуны что есть мочи 
размахивают кувалдами и разрушают цирк. 

<…>

                                                                            1995 

Несмотря на такую представительную историю, у верлибра много хейтеров — обычно среди людей, которые последний раз читали поэтические тексты в школе. Все это немного напоминает, как в романе «Воспитание чувств» Флобера один из персонажей с желанием щегольнуть авторитетом в вопросах литературы сказал: «У этих поэтов нет ни здравого смысла, ни стиля, да и не французы они — вот что главное!» Автор «припечатывает» его такой ироничной характеристикой: «Он хвалился знанием языка и к самым красивым оборотам придирался с той ворчливой строгостью, с той академичностью вкуса, какой отличаются люди легкомысленные, когда они рассуждают о высоком искусстве». 

Но если говорить правду, то свои претензии к верлибру есть и у квалифицированных читателей. Известны резкие высказывания на эту тему среди филологов-традиционалистов в XX веке: «Верлибр давно выродился в подручное средство графоманов, у которых не хватает умения или усердия для того, чтобы облечь собственные или чужие мысли в ритм и рифму  верлибр — чистой воды надувательство; это вовсе не литературная форма, а всего лишь вычурная проза, изрубленная в куски случайной длины». Однако те, кто знаком с предметом достаточно хорошо, уверенно возражают: «Не надо думать, что верлибр прозаичен, бесформен, невыразителен, однообразен. Он не прозаичен — он требует такой же сжатости, четкости, необычности слога, как и всякий стих. Верлибр не бесформен, а предельно оформлен: в нем каждое слово на счету. Это идеальный аккомпанемент, откликающийся на каждый оттенок смысла (если смысл есть!)». 

Именно поэтому и возможна обратная точка зрения: это ритм и рифма становятся уделом неумелых поэтов, которые не могут написать по-настоящему талантливые стихи и «прячутся» за второстепенными признаками поэтической речи: «Стихотворная техника сама по себе подчас дает иллюзию какой-то содержательности; лихо зарифмованная банальность своим эфемерным, фальшивым блеском может на миг ослепить неподготовленного читателя» (Евгений Винокуров). Тогда получается, что лишенным таланта компьютерам и правда обязательно рифмовать: без этого отсутствие таланта будет слишком явным. 

Фактов слишком много, чтобы от них отмахнуться. Роль ритма и рифмы в поэзии сильно преувеличена, стихи становятся стихами благодаря чему-то другому. Чему? На формальном уровне — делению на строки. В устном исполнении роль строк выполняют отделенные друг от друга паузами речевые отрезки. Это действительно базовый признак стихотворной речи. Казалось бы, как-то слишком просто. Но действительно значимо. Разделенный на строки текст заставляет нас воспринимать его не просто линейно (от начала к концу), но и — в дополнение — вертикально (сверху вниз). У стихотворения появляется еще одно измерение, которого нет в прозе. Мысленно читатель может сопрягать начала и концы строк. Так возникает рифма. Может сопоставлять их длину. Так появляется ритм, любой: и тот, что основан на принципе счета слогов, и тот, что основан на принципе ударности. Но рифма может не появиться, как было в античной или японской поэзии, а вот деление на строки будет всегда. 

Это знали и Балестрини, и Гунзенхаузер. Они ничуть не смущались, когда компьютер выдавал верлибры, и считали их настоящими стихами. Поскольку текст, порожденный программой Тео Лутца, тоже разделен на сравнительно короткие строки, мы считаем стихотворным и его. 

Создатели программ для генерации поэтических текстов на русском языке смотрят на стихи очень узко и консервативно, несмотря на то что эти опыты состоялись гораздо позже, чем у Гайсина и Балестрини. Само представление русскоязычных разработчиков о существе поэзии весьма обеднено и включает в себя только наличие формальных параметров из XIX века. 

Причина этому — в круге знакомых им или их потенциальным пользователям текстов. Очевидно, что представление о том, как выглядит поэзия, было сформировано школьным каноном. И даже если бы кто-то из разработчиков создал программу, которая писала бы верлибром, он, скорее всего, столкнулся бы с непониманием со стороны пользователей. Большинство тех, кто запустит эту программу, все равно будет исходить из того же базового школьного опыта.

Антрополог Клод Леви-Стросс в свое время предложил термины «холодная культура» и «горячая культура» для различения тех обществ, в которых авторы стремятся к воспроизводству текстов прошлого, и тех, в которых, соответственно, тяготеют к изобретению новых форм и смыслов. Русские программисты — люди технического склада. Они должны, вероятно, стремиться к идеалу «горячей культуры», поощряющей изобретательство, без которого невозможно и само развитие технологий. Но на стихи инженеры смотрят почему-то глазами представителя «холодной культуры», в которой все новое могло возникнуть только в доисторическое время. Для нас таким выступает век классической русской поэзии Пушкина и Жуковского. Все это немного напоминает древнегреческие мифы, в которых рассказываются истории о появлении времен года, человека и музыкальных инструментов. Важно, что появление чего-либо нового возможно было только тогда и невозможно сейчас. Все факты творения относятся к стародавнему прошлому, которое потому раз за разом воспроизводится в настоящем, что появление чего-то нового уже непредставимо. Персефона так и живет у своей матери и мужа по полгода, определяя тем самым смену зимы и лета, а поэты должны рифмовать строки четырехстопного ямба, как у Лермонтова и Некрасова (хотя и они-то рифмовали их далеко не всегда). 

Итак, много десятилетий русскоязычный компьютерный верлибр был невозможен. В отличие от западных образцов, у нас машинная поэзия создавалась не чуткими к современному искусству художниками, а имевшими очень специфический (по сути — школьный) взгляд на стихи технически ориентированными специалистами. Винить их в узости мышления, конечно, нельзя: русская поэтическая традиция, в отличие от практически любой европейской, все же переходит на верлибр медленно. По подсчетам исследователей, даже профессиональные поэты в 2000-х годах писали верлибром менее чем в 30% случаев. Филолог Михаил Гронас считает, что это связано со школьной практикой запоминать стихи наизусть, почти изжитой на Западе, но укорененной в России: то, что написано в рифму, запоминать проще. 

Кроме того, если оставаться в рамках привычной рифмованной силлабо-тоники, то перед программистом встают интересные задачи. Как компьютеру выдержать ритм? Как сделать так, чтобы строки рифмовались? Чтобы слова в стихотворении были и случайными, и одновременно относящимися к одному кругу значений? Без решения этих технических вопросов написание программы, генерирующей стихи, стало бы гораздо более скучным делом. 

Но в 2010-х годах на арену вышли нейросети, и у программистов снова возник интерес к компьютерной поэзии. Но уже по другим причинам.