Карл Ясперс — немецкий мыслитель

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Карл Ясперс. Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2026. Перевод с немецкого Игоря Эбаноидзе. Содержание

I

Карл Ясперс родился 23 февраля 1883 года в состоятельной семье родом из йеверской Фрисландии. Прибрежный ландшафт родных мест оставался для него всю жизнь драгоценным воспоминанием и тем, что давало импульс к его философствованию. Так, в созданном в поздние годы «Автопортрете» для Северо-Германского телевидения Ясперс признается: «Море — это наглядное присутствие бесконечного. <…> В общении с морем исконно заложен философский настрой. Так я бессознательно ощущал еще в детстве. Море — символ свободы и трансценденции». 

Несомненно, в подобном настрое Ясперс предстает наследником романтизма, иконой которого, отражающей томящееся стремление созерцающего, можно назвать картину Каспара Давида Фридриха «Монах у моря». Дух романтизма ощутим также в исключительном сознании свободы, развившемся в философии благодаря Канту. Автобиографически это особенно отчетливо отражено у Ясперса в образе отца, который одновременно проявлял практическую сметку во всех профессиональных вопросах: «Мой отец жил своей жизнью, независимой от общества. Но, либерал и консерватор, он следовал его правилам. Поставленные перед ним жизненные задачи он выполнял чрезвычайно добросовестно, будь то долг солдата или офицера запаса, чиновника (на государственной службе) или директора банка». 

Унаследованный вкус к индивидуальной свободе — то, что делало Ясперса исключением еще в его бытность учеником Старой гимназии в Ольденбурге. От него не получалось добиться беспрекословного послушания, так что ему даже угрожали исключением из школы. Также он явно дистанцировался от корпоративной традиции, которая могла бы обеспечить ему привилегированное положение в «самом благородном» из ученических союзов: «Исходным пунктом здесь является социальная иерархия, к которой я не желаю иметь никакого отношения». 

Положение отщепенца, с которым Ясперс впервые столкнулся в школе, было не только его добровольным выбором, но и результатом хронической болезни легких, которая не позволяла ему никаких физических нагрузок: «Следствием болезни было то, что я не мог участвовать в юношеских забавах. От длительных прогулок мне пришлось с началом студенческой учебы совершенно отказаться, верховая езда, плавание, танцы были для меня исключены». Наверняка его глубоко задело своеобразное напутствие, которое он как «смутьян» получил от директора ольденбургской школы во время последнего визита к нему: «Из вас ничего не выйдет. Вы органически больны!» Казалось, директор прав. Вскоре после окончания школы и поступления в университет выяснилось: процессы в легких настолько серьезны, что у молодого студента-юриста не было практически никаких шансов на профессиональную карьеру. Однако Ясперс обратил свой недостаток в достоинство, избрав жизненной целью философию. В 1902 году, находясь на отдыхе в Зильс-Марии, он написал отцу об идее перейти на изучение медицины, чтобы потом первое время поработать в качестве бальнеолога с психиатрическим уклоном, а уже затем, возможно, отдаться своей подлинной страсти — философии. И вся соль заключалась в том, что Ясперс в обеих областях вошел в историю, что он выразит в своем позднем «Автопортрете» словами Гёте: «Попробуй повтори и шею не сломай». 

II 

Благоприятное стечение обстоятельств открыло молодому психиатру возможность написать «Всеобщую психопатологию» для знаменитого издательства «Шпрингер». Уже первый ее тираж 1913 года создал Ясперсу такую высокую репутацию, что философы приняли его, психолога, в свои ряды. Словно руководствуясь аристотелевским «душа — подобие всего», он решился изучать предписанные ему границы эмпирической психологии, перешагнул их и отдался своему философскому любопытству. Его вторая книга «Психология мировоззрений» принесла ему славу экзистенциального философа. Ясперс своими идеями философии жизни взорвал здание логического рационализма эпохи и с помощью ключевого понятия «пограничной ситуации» сфокусировался на внутренней действительности индивида. Несомненно, глубокий кризис, в который чудовищная война погрузила общество, в немалой степени способствовал признанию, которым Ясперс пользовался теперь еще и как философский диагност эпохи. Вслед за Ницше и Кьеркегором он разоблачал мировоззрения консервативного и прогрессистского толка как пустые схемы, которые лишают человека необходимости самому определяться со смыслами своей жизни. 

Когда в 1921 году он был приглашен на прославленную кафедру в Гейдельберге, коллегам по философскому цеху было, разумеется, не так-то просто признать за медиком место в своих рядах. Ясперс в «Автопортрете» так описывает эту ситуацию в свете академических ранжиров: «Это было очень необычно. Человек, имевший степень доктора медицины, становится ординарным профессором на философском факультете!». И в самом деле, десятью годами позднее Ясперс своими тремя томами «Философии» завоевал университетскую среду. В «Философском ориентировании в мире» Ясперс обозначил возможные пределы знания, средняя часть — «Просветление экзистенции» — показывала огромное значение «экзистенциальной коммуникации» для самопонимания, а завершающая «Метафизика» указывала, что оно может происходить только в соотнесенности с чем-то высшим. Кроме того, сжатая сумма его размышлений, «Духовная ситуация времени», на излете Веймарской республики получила резонанс среди широкой публики, которая оценила диагноз и терапию общественной жизни, предложенные Ясперсом. Его восходящая к Канту философия внутренней свободы привлекала все большее внимание в либерально-консервативных кругах по мере того, как политическая жизнь с 1933 года приводила ко все большему ограничению внешней свободы. А его речь о публичной «анонимности» человека в его самобытии открывала путь к затворничеству в частную жизнь. Его «боевой соратник» по экзистенциальной философии Мартин Хайдеггер, с которым он выступал против «профессорской философии», оказался сторонником национал-социализма, а после разочарований, пережитых во время ректорства во Фрайбурге в 1934 году, углубился в спекулятивное мышление как способ бегства из времени. 

Ясперс, напротив, с момента вынужденного ухода на пенсию в 1937 году принадлежал к числу наиболее достойных представителей «внутренней эмиграции» и уединенно жил со своей женой Гертрудой в Гейдельберге. Теперь философ «пограничной ситуации», которому и прежде собственный организм ставил тесные рамки, прошел новую проверку на прочность, оказывая духовное сопротивление политическому гнету. Решение о том, что он скорее умрет вместе со своей женой-еврейкой, чем допустит ее депортацию, в духовном плане подействовало на него освобождающе: выходя за собственные пределы, Ясперс размышлял о шифрах трансценденции — и справлялся со страхом смерти. В эти годы он открыл философию Востока, ведóмый на этом пути индологом Генрихом Циммером, который также из-за еврейского происхождения своей жены больше не мог работать в университете и впоследствии эмигрировал. Именно здесь зародилась будущая идея «осевого времени»: в великих религиях и культурах между 800-м и 200-м годами до нашей эры появились люди самобытные, повинующиеся только личной совести; их трансцендентные горизонты дарили дистанцию по отношению к эпохе и предлагали новые ориентиры. В своей огромной рукописи «Об истине» Ясперс развивает представление об «объемлющем», которое обращается к людям через многообразные шифры. Опору для себя Ясперс находил в мышлении, а образ Гамлета с его трагизмом и меланхолией служил для него отражением в жестоком и одновременно обреченном мире. 

Спасшись в последний момент в апреле 1945 года благодаря приходу американцев, Ясперс в дальнейшем посвятил все силы тому, чтобы сделать политически продуктивным философское понимание немецкой вины и необходимость прислушиваться к голосу совести. Помимо уголовного, политического и морального аспекта ответственности, трактат о виновности описывает возможную вину как метафизическую данность, побуждающую каждого к внутреннему преображению. Соотечественники слушали глубокие рассуждения Ясперса, но словно бы не впускали их в себя. Впоследствии он писал: «Опамятование не пришло». 

Хотя все, кто в предыдущие годы отвернулся от Ясперса, теперь вдруг стали выказывать ему всяческие знаки почтения, философ в 1948 году решил принять приглашение Базельского университета и вместе с женой переехал в Базель. Лишь в 1967 году он публично заявил о том, сколь сильно оба они страдали от изоляции до 1945 года. Теперь центральной темой его работ все больше становилась политическая философия свободы. Уже в 1946 году он привлек международное внимание речью «О европейском духе». «Атомная бомба и будущее человечества» создала Ясперсу в конце 1950-х годов репутацию одного из ведущих критиков политики молодой Федеративной Республики Германия, а «Свободой и воссоединением» он спровоцировал бурную реакцию консервативной публики, поскольку рассматривал в этой работе отказ от основанной Бисмарком Германии как справедливое, закономерное следствие ее недавнего прошлого. 

Ясперс говорил о «риске публичности», и сам, из-за своих политических выступлений, воспринимался как «пограничный мыслитель» (таков был один из заголовков в журнале «Шпигель» 1960-х годов), который — и не только со времен дискуссии о «сроке давности» за преступления — относился без всякого доверия к политическому сращиванию старых элит. Когда нависла угроза введения чрезвычайных законов, он полемически ответил на нее книгой «Куда движется ФРГ?», а в «Автопортрете», имея в виду «партийную олигархию», резко заговорил о «массе бездумных, эгоистичных оппортунистов, никчемных при всей „образованности“». 

В поздние годы Ясперс выработал в себе радикальность и волю к просвещению, которые кажутся неожиданными на фоне его первоначального политического консерватизма. Его энтузиазм в отношении идеи свободы среди младшего поколения воплощала прежде всего эмигрировавшая в США его ученица и доверенное лицо — Ханна Арендт. Начиная с «Элементов и истоков тоталитаризма» ее анализ в условиях холодной войны предлагал точную диагностику восточного тоталитаризма, а в книге «О революции» она воздвигла своего рода памятник западной демократии американского образца. В то же время ее «Эйхман в Иерусалиме» вызвал международную полемику о мере ответственности за Холокост — полемику, сделавшую Арендт еще более, чем Ясперса, спорной фигурой среди политических интеллектуалов. Свою последнюю, незавершенную книгу «О независимом мышлении» философ посвятил Ханне Арендт.

III

Решающим для философского становления Ясперса оказалось знакомство в 1907 году с будущей женой Гертрудой, любовь к которой стала для него охватывающей все жизненные сферы тотальностью. Он вспоминал: «При этой встрече словно ударила молния. <…> Как если бы в тот миг встретились два человека, которые издавна были связаны друг с другом». За пределами романтических переживаний Ясперс особо подчеркивал, что «в самом присутствии» его спутницы жизни была «молчаливая требовательность». Ее брат Эрнст стал в годы учебы его первым и единственным другом на всю жизнь и во многом сопутствовал работе над «Философией»: «Он участвовал в этой работе. Некоторые идеи исходят от него. Ему я обязан формой: желанием писать лучше, точнее схватывать, делать текст литературно безупречным». 

Вторым основополагающим для его философствования переживанием был гейдельбергский наставник Макс Вебер, которого он называл «Галилеем наук о духе»: «Представление о величии мне дала реальность его присутствия. <…> В Максе Вебере философское становится действительностью». Когда социолог скоропостижно скончался в 1920 году, Ясперс публично назвал его «экзистенциальным философом», который как никто другой увидел расколдованный рациональностью мир модерна в его глубинной проблематичности. Всю жизнь Ясперс пытался, ведя диалог с великой традицией, обосновать экзистенциальное философствование как личный ответ, допускающий и возможность жизненной неудачи. Его личная вера в то, что Кант выразил словами «Бог, свобода и бессмертие души», должна была проверяться и подтверждаться ответственным действием в мире. 

Философия в его лице вновь стала формой жизни, способной служить примером. В противовес чистому академизму Ясперс перенес акцент на личную ответственность мыслителя, которую в античности своим примером утвердил Сократ и к которой в эпоху модерна от имени «жизни» первым призвал Ницше. После смерти Ясперса 26 февраля 1969 года Ханна Арендт произнесла на прощальной церемонии в Базеле проникновенные слова о единстве его просветляющего мышления, важнейшим предтечей которого был Кант: «Ясперс уникальным образом воплощал собой, своей жизнью соединение свободы, разума и коммуникации, воплотив это в собственной жизни как образец, чтобы затем снова отражать это в своей рефлексии, так что впредь мы можем мыслить эту троицу — разум, свободу, коммуникацию — не порознь, а как триединство».

IV 

После его смерти, несмотря на последовавший вскоре выход некоторых мемориальных сборников, о Ясперсе говорили мало. Столетие со дня рождения в 1983 году еще раз напомнило о нем в Гейдельберге и Базеле, однако на всемирных философских конгрессах Ясперс оставался скорее на периферии. Лишь позднее, благодаря публикации его обширной переписки — прежде всего с Ханной Арендт и Мартином Хайдеггером, — к нему вновь обратились с повышенным вниманием. Этому способствовал и всплеск исследований национал-социализма: все трое и каждый по-своему оказались исторически значимыми фигурами эпохи. Перелом 1989 года также сыграл свою роль: Ханна Арендт и два ее учителя теперь пользовались повышенным вниманием как центральные философские фигуры, хотя Ясперс при этом оставался немного на заднем плане — как мыслитель нравственно взвешенный, но менее интересный. Мало что меняла и его непреходящая значимость для психиатрии, поскольку она не подкреплялась всеобщим распространением идей «Общей психопатологии». 

С рубежа тысячелетий в Германии вновь усилилось внимание к личности и трудам Ясперса; среди прочего оно привело к изданию трех томов его писем, которые помогают детальнее увидеть психиатра, философа и политического интеллектуала в его мышлении и поступках. Среди редакторов особенно следует выделить Ханса Занера, который, будучи последним ассистентом Ясперса, издал его наследие и переписку и сопровождал подготовку последующих изданий. Ему же мы обязаны и частичной публикацией дневников Ясперса, позволяющих нам распознать как пограничные жизненные ситуации ранние годы одинокого студента, страдающего от болезни, и зрелые годы, проведенные в изоляции в Гейдельберге. 

Большая биография философа впервые дала представление о «семейных письмах» на малую родину в Ольденбург. Эти письма — наряду с перепиской Ясперса с Гертрудой и ее братом Эрнстом (она велась с 1907 года), входящей в планы Критического полного собрания, а также с письмами к его второй выдающейся ученице Жанне Эрш (еврейке польского происхождения, преподававшей в Женеве и учившейся у Хайдеггера) — относятся к числу многообещающих издательских проектов. Тем временем уже сегодня опубликовано около трех тысяч страниц переписки, и в преддверии 50-летия со дня смерти Ясперса это побуждает представить его жизнь и творчество в краткой подборке писем с эссеистическими вступлениями. 

Впечатляющим примером такого подхода остается эпистолярная антология Вальтера Беньямина «Немецкие люди», которую друг Ханны Арендт в бедственных условиях изгнания сумел издать под псевдонимом в Швейцарии. Его целью было сделать зримым дух немецкого бюргерства — каким его сформировала эпоха Просвещения и каким он во времена грюндерства нашел своего позднего выразителя в Ницше, который как никто другой смог описать его опошление. Эссеистические введения Беньямина вместе с письмами образуют миниатюры, репрезентирующие облик эпохи и актуализирующие прошлое. Сперва они выходили по отдельности на рубеже 1933 года в газете «Франкфуртер цайтунг» и уже тогда стали для либерально-консервативного бюргерства своего рода внутренним портретом «тайной Германии».

В сходном ключе, но куда более консервативно и почвеннически, Карл Ясперс в небольшом портрете Макса Вебера 1932 года писал о «немецкой сущности», наднациональный смысл которой он пытался объяснить в письме к возмущенно отреагировавшей на книгу Ханне Арендт. Однако тогдашнее понятие «немецкого самосознания» у Ясперса было более расплывчатым, чем понятие «немецкого», которое разделяли два молодых интеллектуала, происходящие из полностью ассимилированного либерального еврейского бюргерства. Арендт писала Ясперсу: «Для меня Германия — это родной язык, философия и литература». По крайней мере после 1945 года Ясперс полностью отказался от своей прежней иллюзии — будто с помощью Вебера национальную правую среду можно привести к умеренной германомании, как ему некоторое время мерещилось. В 1947 году он писал в европейском духе: «У меня никогда не будет такого понятия „немецкоcти“, при котором мои еврейские друзья не могли бы быть немцами, или швейцарцы и голландцы, Эразм и Спиноза, Рембрандт и Буркхардт не окажутся немцами. <…> То, что Германский рейх не только потерпел крах, но и позволил немецкому едва ли не сгинуть в преступном обличии, не уничтожает другой возможности, благородство которой живет в нашей памяти (от барона фон Штайна до Макса Вебера)». 

Небольшая, но политически значимая контроверза с Ханной Арендт, позднее увенчавшаяся длительной перепиской, показательна для культуры спора, вспыхивающей во многих письмах, которыми Ясперс обменивался с Рудольфом Аугштайном, Эрнстом Блохом, Эрнстом Робертом Курциусом, Марион графиней Дёнхофф, Карлом Лёвитом, Голо Манном, Александром Митчерлихом, Дольфом Штернбергером, Виктором фон Вайцзеккером и другими. Некоторые из них отправились в эмиграцию — чаще всего вынужденно, по причине еврейского происхождения. Другие остались в Германии, оказавшись в так называемой внутренней эмиграции — она вызывала немало нареканий после 1945 года, но Ясперс оправдывал ее в 1956 году в послесловии к трем франкфуртским лекциям по экзистенциальной философии, впервые опубликованным в 1938 году в издательстве «Де Грюйтер»: «Существовал небольшой дружеский круг, в котором, с безоговорочной верой в надежность и солидарную осторожность, можно было говорить совершенно откровенно. Для них, как и для меня, было возможным лишь потаенное бытие мышления, чтобы по крайней мере в духе сохранять алиби немецкой сущности. Я стал тем, кем никогда прежде не был столь осознанно: немцем не в национальном, а в этическом смысле. Собственной немецкой сущностью, бывшей предметом моей веры, я противился той все более страшной, все более дичающей, человеконенавистнической среде, перед лицом которой оставалось лишь молчание, если хотел выжить». 

Письма, которыми Ясперс обменивался с «внешними» и «внутренними» эмигрантами, свидетельствуют о существенных различиях в их позициях и стратегиях поведения, но при этом они в основном совпадают по своему этическому духу с тем, что Вальтер Беньямин выразил девизом своей книги «Немецкие люди» как наследие просвещенного немецкого бюргерства: «О чести без славы / О величии без блеска / О достоинстве без награды».

V 

Интеллектуальная жизнь Карла Ясперса после юношеских и студенческих лет разворачивалась в сферах психиатрии, философии и политики. Соответственно, эта подборка писем сделана так, чтобы маркировать личные, профессиональные и исторические поворотные пункты его биографии. Письма к родителям — с ранних студенческих лет, когда Ясперс в 1901 году узнал о своей тяжелой легочной болезни, и до вынужденного политическими обстоятельствами ухода на пенсию в 1937-м — дают на редкость откровенное представление о мире его мыслей и чувств. В то время как другие интеллектуалы его поколения явно дистанцировались от родительского дома, Ясперс жил в глубокой привязанности к нему. Поэтому в «семейных письмах» его жизнь, особенно в первые десятилетия как профессионального, так и философского становления, отражается во многих деталях — если судить по уже опубликованным письмам, которые в сокращенном виде воспроизведены в приложении к написанной Сюзанной Киркбрайт биографии «Navigations in Truth». 

В нетипичном для истории науки пути становления Ясперса, не укладывающемся в рамки отдельных дисциплин, своей продолжительностью и внутренней философской интенсивностью особенно выделяются переписки с Мартином Хайдеггером и Ханной Арендт. Особенно в отношениях с Арендт нередко проявляется та черта, которую сам Ясперс однажды отметил за ней, получив в 1947 году «Скрытую традицию» с посвящением: «Главное здесь — ваши большие духовные глаза, которыми вы увеличиваете и благодаря любящей фантазии дополняете то, что в своей реальности может оставаться вполне скромным». 

Для Ясперса Ханна Арендт всегда была примером того, как человек, находящийся на периферии академической среды, способен за счет умелого выбора журналистских площадок обрести широкую публичность — даже если ей, особенно на фоне посыпавшейся со всего мира критики «Эйхмана в Иерусалиме», было нелегко ее выдерживать. Ясперс прямо поддерживал Арендт в том, чтобы не уклоняться от подобных пограничных ситуаций, и сам все настойчивее шел им навстречу, когда в конце 1950-х его собственные выступления на политические темы получили заметный общественный резонанс. То, что Рольф Хоххут пьесой «Наместник» завоевал международные сцены и как критик эпохи встал в ряд с Арендт, чрезвычайно радовало Ясперса. В последние десятилетия жизни, когда он полностью отошел от академической деятельности, газета «Ди Цайт» и прежде всего журнал «Дер Шпигель» стали для него, наряду с издательством «Пипер», выпускавшим все его сочинения, важнейшими площадками для публикации. Его издатель Клаус Пипер, для которого после 1945 года сочинения философа стали своего рода «запоздалой заменой лекций и семинаров», так выразился о достигнутом Ясперсом писательском мастерстве: «Пластическая ясность стиля является выражением совершенной интеллектуальной честности, определяющей его сущность, благодаря чему его книги находят путь к людям всех слоев общества». 

Самоопределение Ясперса еще раз изменилось: он оставался профессором, однако его письмо обрело сжатость, нравственную напряженность и афористическую определенность, которые гораздо явственнее, чем прежде, подчеркивали в нем писательское измерение. Исходя из собственного опыта, в 1962 году он советовал Голо Манну, размышлявшему о том, чтобы полностью перейти к творчеству, не отказываться поспешно от профессорской должности: «Мир дает полную свободу тому, кто социально включен и получает жалование. Для профессоров, умеющих ею воспользоваться, эта свобода почти сказочна — по крайней мере в таких областях, как Ваша или моя». Сборник «Надежда и забота. Труды о немецкой политике 1945–1965» Ясперс завершает исповедальным текстом «Политические писатели и политическое действие». Отвечая на упрек в «оторванности от мира», он пишет: «Но эти писатели знают, что людьми, что бы они ни делали, движут представления и мысли. Писатели работают над этим миром представлений. Они познают то, что познаваемо. Они набрасывают идеи, из которых приходят масштабы. На этом пути они пробиваются к самому ясному сознанию истины — не имея возможности показать ее завершенной». Глядя на Рольфа Хоххута, Рудольфа Аугштайна и — с особой теплотой и вниманием — на Ханну Арендт, Ясперс мысленно включает и себя в этот круг: «Я хотел бы принадлежать к сообществу независимых мыслителей. Им ведома лишь одна ответственность: быть правдивыми. И хотя никто не может претендовать на независимость, можно все же посвятить жизнь своего мышления тому, чтобы приблизиться к этой независимости».