Как Ждан Миронович мерзость делал

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Колдовство в России и Украине. 1000–1900. Хрестоматия. Бостон/Санкт-Петербург: Academic Studies Press / Библиороссика, 2026. Редакторы и составители Валери Кивельсон и Кристин Воробец

Имя князя Андрея Курбского уже встречалось нам в документах раздела 2.9. Как мы помним, в 1564 году он бежал из России и поступил на службу к Сигизмунду Августу, королю Речи Посполитой. Находясь в безопасности, вдали от Москвы, он принялся обличать тиранические наклонности Ивана IV, его чрезвычайную жестокость и греховный образ жизни. По мнению Курбского, зло, исходившее от Кремля, имело причиной происки чародеев, сделавшихся советниками царя. В свою очередь, Иван IV также обвинил Курбского в том, что он совещался с «безбожными» колдунами и чародеями и прибегал к их услугам для совершения нечестивых деяний. Это мрачное представление о магии, используемой в недобрых целях, распространялось не только на политику, но и на все стороны жизни, особенно на личные отношения.

Первый из двух представленных документов относится к 1578 году, когда Курбский начал долгий и хлопотный бракоразводный процесс. Решив бежать из страны и перейти в стан врага, он оставил в России престарелую мать, жену и девятилетнего сына. Его супруга и ребенок скончались в заключении менее чем через год. Семь лет спустя, в 1571 году, Курбский вступил в брак с Марией Юрьевной Козинской (урожденной Гольшанской или Ольшанской). Далее, для простоты, мы будем именовать ее Гольшанской.

Для честолюбивого Курбского Гольшанская была завидной невестой: она принадлежала к древнему и знатному литовскому роду, связанному с королевским семейством. Помимо высокого происхождения и аристократических связей, она обладала обширными земельными владениями. После смерти Монтолта, своего первого мужа, Гольшанская вышла за Михаила Тихоновича Козинского, наместника Луцка. От каждого из супругов она унаследовала значительную долю их состояния, в соответствии с литовскими законами. В обмен на приданое или брачную долю, включавшую два больших имения, Гольшанская передала Курбскому почти все свои крупные владения, выговорив себе два больших имения. В 1576 году она составила завещание, подтвердив договоренности с Курбским, в ущерб двум своим сыновьям от Монтолта. Однако вскоре она вознамерилась пересмотреть свое решение, согласно которому Курбский получал большую часть ее собственности, и отослала документы, касавшиеся принадлежности ее семье поместья Дубровицы, своему сыну Яну.

В ответ на такие решительные шаги Курбский направил жалобу (см. первый документ в подборке), указывая, что его жена похитила из сундука важные бумаги и передала их своим сыновьям. Более того, при поисках документов, по его словам, он обнаружил подозрительные предметы, наводившие на мысль о колдовстве. Таким образом, он обвинял Гольшанскую в том, что она пытается вернуть себе родовое имение нечестным способом.

Вражда между супругами длилась шесть лет, при этом оба прибегали к судебным и внесудебным мерам. Мы не имеем возможности привести здесь все документы этого процесса, поэтому дадим краткую сводку событий. Курбский заявил, что Андрей, сын Гольшанской, напал на обитателей одного из его имений и совершил там поджог в отместку за обвинения против его матери. По словам Курбского, Андрей также подстерегал его на дороге и собирался убить. Такие поступки и обвинения не были редкостью в сельской местности с ее грубыми нравами: когда знатные особы не сражались на поле боя, они бились друг с другом и грабили соседские имения. Сам Курбский прославился тем, что «хвастал привилегиями, дарованными ему польским королем, притеснял» крестьян и евреев, «выказывал пренебрежение к местным институтам» и постоянно выступал ответчиком в суде. Между тем Ян, другой сын Гольшанской, подал жалобу в местный суд, заявив, что Курбский дурно обращается с его матерью, а потом обратился в варшавский королевский суд. Подозревая жену в совершении беззаконий, Курбский заточил ее в Ковельском замке.

В начале 1578 года Курбские решили передать дело в третейский суд, который должен был состояться во Львове. Во время переговоров обвинения в колдовстве, выдвинутые против Гольшанской, были сняты. Супруги договорились о разделе имущества и расторжении брака. Последнее, однако, не привело к улаживанию всех споров: Гольшанская продолжала предъявлять претензии к Курбскому. Договоренности окончательно рухнули, когда в 1579 году Курбский женился вторично. Хотя он получил на это дозволение от епископа, православное каноническое право не допускало вступления в новый брак при живой прежней жене. Гольшанская объявила развод с ней недействительным, стремясь не допустить того, чтобы новые отпрыски Курбского унаследовали ее собственность.

После этого Курбский нашел свидетелей, давших показания относительно событий 1577 года. Эти показания сохранились в материалах суда (см. второй документ в подборке). В них говорилось об измене Гольшанской своему бывшему мужу: Курбский надеялся, что это станет достаточным основанием для расторжения брака. Вновь всплыли и обвинения в колдовстве. Решением православного митрополита, высшего церковного иерарха в Речи Посполитой, развод Курбского и его новый брак были объявлены недействительными. Как утверждает исследователь Н. Д. Иванишев, живший в XIX веке, польский король вынес постановление по этому делу, но его содержание нам неизвестно. Однако в завещании Курбского (1583 года) указывается, что стороны в конце концов достигли полюбовного соглашения.

Поскольку социальный статус участников процесса был высок, пытки к ним не применялись — ни к князю Курбскому, ни к княгине Гольшанской. Любопытно, что репутация последней, похоже, не пострадала от обвинений в колдовстве.

Доклад возного от 9 июня 1578 года о расследовании кражи вещей из кладовой князя Курбского по приказанию княгини Курбской

Предо мною Василием Павловичем, подстаростою Владимирским, явившись лично в замке господарском Владимирском, возный совета Владимирскаго, пан Ждан Чирский, представил следующее донесение для записания в гродския книги:

«В следствие урядоваго приказания твоей милости, был я на потребе его милости, князя Андрея Михайловича Курбскаго, Ярославскаго, в замке его милости Ковельском; а ходил я для произведения следствия о покраже вещей в кладовой старосты Ковельскаго, его милости, пана Кирила Зубцовскаго. И я видел в кладовой пана Зубцовскаго, в замке Ковельском, оторванное боковое окно, которое заперто было решоткою и закреплено железными полосами. В той же кладовой пана Зубцовскаго отбиты замки у двух сундуков, из которых один принадлежит пану Зубцовскому, а другой пану Кирилу Невзорову. И объявил мне Ковельский староста его милости, князя Андрея Курбскаго, пан Кирило Зубцовский, что месяца мая четвертаго дня, ночью с воскресения на понедельник, вышеозначенное окно воровски отбито, железныя полосы оторваны, и из сундуков, у которых оторваны замки, забрано немало вещей, золота и серебра, принадлежащаго как мне, так и товарищу моему Невзорову; и этот убыток нанесен никем иным, как только девкою ея милости, княгини Курбской, Раинкою и братом ея, Долноским урядником пана Кирила Невзорова, Матвеем, который, обворовав своего пана, бежал. И показывали мне след, который мы измерили и нашли, что он как раз приходится к башмакам упомянутой выше девки Раинки. А от кладовой взбирался вор по леснице на обланки [деревянный пол на стенах замка, за бруствером. — Прим. сост.], а теми обланками, чрез три городни [на стенах укрепленных замков строился деревянный бруствер из досок или бревен, для защиты гарнизона. Он разделялся на части длиной от 4 до 5 сажен [эти части назывались городнями. — Прим. сост.], шел к башне над воротами, в которой находилась казна князя, его милости. Вор добивался сверху. На помосте была небольшая старая дира; эту диру вор резал ножем и добивался в казнохранилище, а так как на кровле с мосту видны были оторванныя драницы, то они ту диру гонтами [здесь заметен пропуск. — Прим. сост.]. А тысяча пятьсот семдесять осьмаго года, месяца июня пятаго дня, упомянутая выше девка ея милости, княгини, Раинка объявила без всякаго принуждения, предо мною возным, следующее: «Княгиня, ея милость, приказала брату моему Матвею и мне отбить окно в кладовой и оторвать железныя полосы, а сама в то время стояла на крыльце. Мой брат прокрался в замок калиткою, еще в воскресенье, около полудня, когда князь, его милость, поехал в Дубровицу, и, спрятавшись по приказанию княгини, лежал до ночи в санях, подле кладовой пана Зубцовскаго; а впустила его княгиня в то время, когда шла в монастырь, будто бы молиться Богу. Ночью мой брат, пролезши в диру, поотбивал у сундуков замки. А приказывала ему княгиня, ея милость, искать в тех сундуках документов на Дубровицу и жалованных грамот на Ковель, говоря: „Хотя мне Яцко и сказал, что все те документы отвезены в Миляновичи, однакож я не верю тому; поищите этих документов в кладовой Зубцовскаго, да и денег возмите, сколько можно будет“. А забравши все документы, княгиня ея милость, хотела вместе с нами бежать из замка. Да уже и прежде княгиня, ея милость, отослала некоторые документы на Дубровицу сыну своему, пану Яну Монтолту, чрез писаря князя, его милости, Ждана Мироновича; сверх того, княгиня, ея милость, посылала, чрез Игумена Вербскаго Симеона и чрез калек, письма к сыну своему, Андрею Монтолту, о том, чтобы он, скрытно подъехав к замку, выкрал ее, или увез бы каким нибудь образом, хотя бы даже открытою силою. А что его милость, князь Курбский, пан наш, в прошлом 1577 году, нашел в сундуке ея милости, княгини, мешочек с песком, волосьем и другими чарами; то все эти вещи дала княгине старуха, живущая в Павловичах, имении княгини Локачкой. Но это не отрава, а только снадобье, приготовленное для того, чтоб князь любил княгиню. А теперь княгиня, ея милость, весьма старается повидаться с старухою, чтоб получить такое зелье, которое могла бы она употребить не для любви, а для кой-чего другаго».

А при мне была шляхта, их милость, пан Богдан Волынец, а пан Федор Князский, землянин его королевской милости. Вышеизложенное донесение вознаго я велел записать в гродския книги.

Шесть лет спустя: Показание Тимофея Зыка Князского из Луцкого повета о прелюбодеянии княгини Марии Юрьевны Курбской, урожденной Гольшанской. От 20 июля 1581 года

В уряде гродском, пред нами, урядниками гродскими Владимирскими: Федором Курцевичем, подстаростою, и Лазарем Иваницким, судьею, явившись лично землянин повета Луцкаго, пан Тимофей Зык Князьский, объявил и сознал для записания в книги гродския следующее:

«В прошлом тысяча пятьсот семьдесят седмом году, месяца июня девятнадцатаго дня, был я у его милости, князи Андрея Курбскаго, в Миляновичах, навещая его милость больного. Здесь, по объявлению и указанию мальчика его милости, князя Курбскаго, Ивана Семеновича Ласковича Чернчицкаго, видел я, с ним же вместе, как слуга княгини Андреевой Курбской Марии Юрьевны урожденной Голшанской, Ждан Миронович, лежал на кровати с госпожею своею, княгинею Курбскою и делал мерзость, как об этом подробнее описано в листе моем, уже прежде данном мною его милости, князю Курбскому». Этот лист он предъявлял нам для записания в книги, говоря: «Хотя я и прежде сего готов был объявить в уряде обо всем вышесказанном, согласно с сим листом своим, но его милость, князь Курбский, не требовал того, не желая обезчестить бывшую княгиню, жену свою. Теперь его милости нужно показание об этом деле». И просил, чтобы его словесное показание, согласное с листом, нам в уряде предъявленным, было записано в книги, и что бы его милости, князю Курбскому, дана была выписка. Мы, по его просьбе, как словесное показание, так и вышеупомянутый лист в книги гродския записать велели. Этот лист есть следующий:

«Я Зык Тимошей Князский, землянин господарский повета Луцкаго, объявляю сим листом своим, кому нужно знать об этом, что я недавно, в нынешнем тысяча пятьсот семьдесят седмом году, месяца июня девятнадцатаго дня, услышав о болезни его милости, князя Курбскаго, и желая навестить его милость, приехал в Миляновичи, где его милость лежал больной и лечился. Когда я гостил там, то некоторые слуги его милости, князя Курбскаго, жалея о болезни князя, пана своего, нарекали на жену его милости, княгиню Марию Юрьевну Голшанскую, почитая ее причиною болезни князя, пана своего, и говорили о великом ея чародействе и неприязни к князю, ея мужу. На другой день утром, когда уже довольно разсвело, пришел ко мне мальчик его милости, князя Курбскаго, Иван Семенович Ласковича сын Чернчицкий, и сказал мне потихоньку: „Пан Князский! Я не смею довериться слугам княжеским, а притом их теперь мало в дворе, да и те спят. Поэтому, я твоей милости покажу, как распутничает княгиня ваша, спит с слугою своим Жданцом. Иди посмотри“. И привел меня к чулану, или спальне княгининой, в которую вход из светлички, и показал мне в стене щель, в которую мы оба глядели и хорошо видели, как слуга княгинин, Ждан Миронович, лежал на кровати с княгинею Курбскою, госпожею своею, и делал мерзость. Потом, вероятно почуяв нас, схватился с кровати и вскочил в н... место. Я, видя в то время князя Курбскаго очень больнаго, не хотел тотчас разсказывать ему виденное мною и разглашать о том. Но когда Бог привел князя к лучшему здоровью, то я, как приятель, все расказал ему по секрету; и так как его милость потребовал, чтобы я и на письме дал ему свое показание, то я, написав на этом листе все слышанное и виденное мною, дал сей свой лист его милости, князю Курбскому, за печатью и собственноручною подписью. Писан в Туличове, лета от рождества Христова, тысяча пятьсот семьдесят седмаго, месяца сентября, пятаго дня. Тимофей Зык Князский, собственною рукою».