История Золушки наоборот

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Адам Смит. Книги и их создатели. Печатники, издатели и мечтатели, которые открыли книжное дело. М.: МИФ, 2026. Перевод с английского В. Горохова. Содержание

Журналист и редактор Сэмюэл Патнэм лишь слегка преувеличивал, говоря, что «немногие были поняты более неправильно, чем Н. К.». Недопонимание отчасти связано с тем, что ее жизнь будто распадается на контрастные и, кажется, непримиримые этапы. До конца 1920-х годов ее жизнь в Париже и Лондоне выглядит банальностью в аристократическом масштабе. «Первое, немедленное впечатление от нее — захватывающая, сумасбродная тигрица-стрекоза», — вспоминает издатель и романист Кеннет Макферсон. К концу 1920-х годов Кунард, как писал Гарольд Актон, «прорыла многие слои общества и обнаружила лишь крошащийся фундамент». По этой причине с начала 1930-х годов она превращается в бесстрашную левую активистку: рискуя жизнью и уж точно репутацией (не то чтобы ее это заботило), она стремилась исправить политическую несправедливость и боролась за гражданские права чернокожих, сражалась против Франко и испанского фашизма. «В среднем возрасте, — писал Актон, — [Кунард] погрузится в мистику», и в ней однозначно появится что-то от Марджери Кемпе XIV века. Если бы позволила хронология, Винкин де Ворд напечатал бы ее житие. Эта фаза отмечена верой Кунард в политическую силу печатного слова. Ее антология «Негр», опубликованная в 1934 году издательством Wishart & Co. целиком за счет автора (это обошлось примерно в 1500 фунтов), представляла собой настоящую энциклопедию африканской диаспоры: 800 страниц, 385 иллюстраций, очерки об истории, культуре и политике чернокожих, которые написали Лэнгстон Хьюз, Эзра Паунд, Теодор Драйзер, Зора Ниэл Херстон и многие другие. Сэмюэл Беккет выполнил переводы французских участников, а себя Кунард видела создательницей, направляющей рукой международного коллектива, работающего, несмотря на письма ненависти, со жгучей энергией. В 1937 году Кунард выпустила специальное издание Left Review «Писатели выбирают сторону в испанской войне», где задокументировала ответы 137 мыслителей на ее вопрос об их позиции на тему войны в Испании. Среди опрошенных были черные интеллектуалы вроде Маркуса Гарви, Джорджа Падмор и Сирил Джеймс. За республику высказались 126 человек, пятеро — за Франко (Эзра Паунд заявил, что «Испания — это эмоциональная роскошь для банды тупоголовых дилетантов»), а шестеро заняли нейтральную позицию. Здесь тоже следует отметить, что Кунард работала вопреки реакции, которую это вызывало.

Джордж Оруэлл, например, писал ей так, как вряд ли написал бы мужчине:

Не будете ли вы так любезны не присылать мне больше этот чертов мусор? <...> Я не один из ваших модных слюнтяев вроде Одена и Спендера. Я пробыл в Испании шесть месяцев, большую часть этого времени воевал, во мне дырка от пули, и я не собираюсь писать вздор о защите демократии и отважном маленьком ком угодно.

Издательство Hours Press располагалось в сельском Реанвиле, а с 1928 по 1931 год — в Париже. Кунард сама набирала, сама печатала на ручном станке, сама упаковывала. Она распространит 24 модернистских произведения, которые станут каноном и сформируют важнейший мост между ее мирами аристократического разложения и политической борьбы. Это маленькое издательство говорит в пользу важности Кунард для истории книги. Оно имеет исключительные заслуги само по себе, но еще, в более общих рамках, представляет движение малой печати, расцветшее в 1920-е и 1930-е годы. Эта группа небольших предприятий черпала определенное вдохновение в работах Уильяма Морриса в Kelmscott Press и Томаса Кобден-Сандерсона в Doves Press, а также в предшествующем им Strawberry Hill Press Хораса Уолпола, основанном в 1757 году. По сравнению с более ранними экспериментами движение 1920-х и 1930-х годов делало меньший акцент на материальной стороне книги: не стремилось создать изысканный художественный объект, не ограничивалось ранними текстами вроде Чосера и Шекспира и медленным, даже средневековым подходом к ремеслу. Вспомните «позднесредневековые» застежки на книгах Морриса XIX века. Вместо этого более важным казалось издание новых модернистских произведений. К движению относят Seizin Press Лоры Райдинг и Роберта Грейвса в Лондоне и на Майорке, Nonesuch Press Дэвида Гарнетта и Фрэнсиса Мейнелла в Лондоне, Lungarno Press Нормана Дугласа и Пино Ориоли во Флоренции, недолго просуществовавшее Aquila Press в Лондоне — его основали Уин Хендерсон, Джеймс Клаф и другие, — а также издательство Plain Editions в Париже под руководством Гертруды Стайн и Алисы Бабетт Токлас, которые получили средства на эту деятельность благодаря продаже одной или, может, двух работ своего любимого Пикассо. Hours Press Кунард и представляло, и развивало это цветущее издательское движение.

Кунард умрет в одиночестве в парижской больнице Опиталь Кошен 17 марта 1965 года в середине написания эпической антивоенной поэмы. Ее туда привезет полиция, обнаружив больной и без гроша, с затуманенным сознанием и синяками на лице, не способной вспомнить даже собственного имени. На тот момент она будет весить всего 26 килограммов. Патрик Макгиннесс заметил, что судьба «ее славы и богатства — это история Золушки наоборот». Но к его оценке следует добавить, что Кунард сама, по своей воле, из-за политических взглядов отвергла былое изобилие, и, несмотря на прискорбную драму ее последних дней, это не история, в которой что-то пошло не так. «Я убежден, что в своей жизни она никогда и ничего не боялась», — писал Реймонд Мортимер.

Кунард родилась в 1896 году в Невилл-Холте в Лестершире. Роскошный дом с чередой залов расположился на вершине холма посреди широких полей. Его история уходит в 1300 год, а сегодня он внесен в национальный список архитектуры I класса. Мать Нэнси, Мод Элис Берк, богатая американская наследница, красавица из Сан-Франциско, которую называли Изумруд, была на 20 лет моложе супруга и прославилась как хозяйка ослепительных приемов (впрочем, Вирджинию Вулф она не впечатлила: та описала леди Кунард как «нелепую маленькую женщину с лицом попугайчика, <...> грубую, заурядную и блеклую»). В Невилл-Холте и позже в лондонском доме у Кавендиш-сквер с важным видом расхаживали титулованные особы, блистали деятели искусства, разглагольствовали политики. Там бывали лорд Бэзил Блэквуд, Герберт Генри Асквит, пианистка Этель Легинска, принц Уэльский — будущий король Эдвард VIII, Сомерсет Моэм. Никогда не представлялось вполне ясным, в какую сторону пойдет романтический порыв на этот раз. Сэр Бич Кунард, отец Нэнси, был внуком основателя трансатлантической судоходной компании «Кунард Лайн» — отсюда загородное имение в 12 000 гектаров. Но сэр Бич (почему имя Bache произносилось именно так, ведомо только английским аристократам) оставил суетливый деловой мир, умную болтовню друзей своей супруги и предпочел покой. В мастерской в Невилл-Холте он делал металлические флюгеры, замысловатые подставки для страусиных яиц и, по воспоминаниям Нэнси, «выполнял сложную резьбу на кокосовых орехах, чтобы ставить их в чаши». Родители Кунард шли разным курсом с самого начала и в 1911 году расстались.

Первые годы жизни ассоциировались у Кунард с легкостью и водоворотом.

Моя картина Холта — это полгода бесконечных приездов и отъездов, изысканные долгие чаепития на лужайке с теннисом и крокетом, большие поленья, зимой пылающие весь день в зале и утренней гостиной, пока там часы напролет играют в бридж. Прекрасные, захватывающие дамы в чудесно подогнанных, сложных летних нарядах из шелка шанжан и тафты в полоску гуляют по траве, смеясь и болтая.

Кунард рано заработала репутацию фигуры экзотической, настоящего воплощения 1920-х годов в их самой декадентской форме. Она прославилась своего рода воинствующей праздностью, которая в ретроспективе кажется одной из разновидностей ее бунтарства. Она часто находилась между Парижем и Лондоном. В ее социальном круге преобладали писатели и деятели искусства (Тристан Тцара, Андре Бретон, Олдос Хаксли, Эзра Паунд, Уиндем Льюис). Были сексуальные интрижки, которые тогда много обсуждали. Были дни, построенные вокруг ужина в ресторане Eiffel Tower в Сохо. Внезапные появления знакомых в два часа ночи — Кунард не помнила потом, что им звонила. Она была «вечно навеселе» (так говорил один ее друг). Она была «эротическим боа-констриктором» (так ее назвал Ричард Олдингтон).

«Мы, как хамелеоны, реагировали на каждое изменение цвета, — вспоминает ее подруга Айрис Три. — Мы переходили от Мередита к Прусту и Достоевскому с легкой ноткой „Желтой книги“, периодически пили абсент, оставленный Бодлером и Уайльдом, были омыты либерализмом и трезвели от нигилистического пессимизма». Бранкузи изобразил ее в скульптуре, Южин Маккаун написал ее портрет, Ман Рэй и Сесил Битон фотографировали ее, а Олдос Хаксли и Майкл Арлен сделали героиней романов. «Она выглядела изголодавшейся и утоляла свой голод отрывистым разговором», — писал Гарольд Актон. Она прославилась тем, что по-французски зовется son regard — «ее взгляд». «У нее есть манера пристально смотреть на тебя, видеть тебя, хватать тебя большими нефритово-зелеными глазами, всегда очерченными сверху и снизу тяжелым черным макияжем», — говорила Джанет Фланнер. Современники отмечали красоту и бунт, отсутствие «фасада и панциря» (слова Леонарда Вулфа), бесконечную энергию, пусть и с оттенком непостоянства, готовность работать сразу во многих направлениях.

Стрелки часов для нее не существовали, — писал Актон, — в городе она летала на такси, сжимая в руках дипломат, набитый письмами, манифестами, сметами, циркулярами и ее последним африканским браслетом, и всегда на несколько часов опаздывала на любую встречу.

Неприятная версия этой репутации хорошо изложена в пассаже из ранних черновиков «Огненной проповеди» — третьей части «Бесплодной земли» Элиота, — написанных в 1921 году. Здесь леди Фреска, которая звучит во многом как Кунард (или, по крайней мере, как Кунард в воображении Элиота, сформированном викторианской сентиментальностью и русской литературой), показана поэтессой-неудачницей, читающей за туалетом романы XVIII века. Элиот благоразумно убрал это описание по совету Эзры Паунда, но оно все-таки передало мизогинию, с которой сталкивается женщина такого рода: отвращение и насмешки касаются и их тела, и досуга, и поведения на публике, и поэтических стремлений. Куда лучше благодаря своей многоцветности дневниковая запись Вирджинии Вулф от 1 ноября 1924 года. Кунард было 28 лет.

У нее были честные глаза, как будто внезапно напуганные, и она начала легко и с каким-то отчаянием говорить, словно была не против говорить о чем угодно — вообще на любую тему. В ней не было ни теней, ни секретов. Она жила как ящерица на солнце, хотя по природе была создана для полумрака.

Кунард на самом деле была большой поклонницей творчества Элиота, и ее собственные опубликованные стихи демонстрируют постоянную увлеченность его поэзией. За двумя ранними сборниками — «Вне закона», опубликованном Элкином Мэттьюсом в 1921 году, и «Подлунье», вышедшем в 1923 году у Ходдера и Стоутона, — последовала длинная, крупная поэма «Параллакс», напечатанная в 1925 году издательством Hogarth Press Вирджинии Вулф тиражом в 420 экземпляров. Обложку спроектировал Юджин Маккаун, гарнитуру сделала сама Вирджиния. Термин «параллакс» придумал в XVII веке врач и писатель Томас Браун: он определил его как кажущееся движение объекта «на некоторое расстояние от истинного и надлежащего положения», появляющееся из-за смещения точки зрения наблюдателя. Такая смесь наблюдения и дезориентации, или дезориентация из-за наблюдения, — фирменный режим этой поэмы, в которой «глупый поэт» ходит по улицам Лондона, Франции и Италии. Обозреватели часто относились к поэзии Кунард снисходительно. Один из них, озадаченный сложностью «Вне закона», большую часть обзора посвятил обсуждению ее шляпки, а Фрэнк Реймонд Ливис отмахнулся от «Параллакса», посчитав его простой имитацией «Бесплодной земли». Но звучали и голоса более восприимчивых критиков: «В ней есть что-то ускользающее; сегодня это качество ставит нас в тупик, но завтра будет приносить наслаждение». Они делали паузу и задумывались о том, как глубоко модернизм занят использованием литературных произведений в новых целях, об эстетике цитирования, фрагмента и эхо. Они понимали, что стихи Кунард, так открыто демонстрирующие связь с Элиотом, становятся только интереснее благодаря стойкому сплетению с «Бесплодной землей». Это не делает их хуже. В заимствованиях смысл.

Поэмой Кунард восхищались такие современники, как, например, блестящая Вирджиния Вулф и ее чуть менее блестящий муж Леонард. «„Параллакс“ настолько позабыт, что сегодня кажется новой поэмой», — написала Джанет Фланнер сразу после смерти Кунард. Если она была права, то эта новизна должна вызывать восторг, особенно после того как в 2016 году Сандип Пармар и Carcanet Press предприняли редакторскую попытку вернуть эту поэзию в современный мир.

Наверное, честнее всего отреагировал Беккет. В письме своему другу Томасу Макгриви, отправленном через месяц после получения поэтической премии Кунард, он выразился с осторожной неопределенностью.

Я получил вести от Нэнси из Лондона. По моей просьбе она прислала свой «Параллакс», а также одолжила «Обезьян господних» [Уиндема Льюиса], «Кантос» Паунда. Я прочел «Параллакс» и не знаю, что о нем сказать. Есть некоторые удачные места.

«У набережной считала я серых чаек, прибитых к ветру над кривой волной».

Разве нет? <...> Но потом, боюсь, много воды. Не знаю. Может быть, поэма очень хороша.