Истинно русскими делаются немногие

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Роберт Ватт. Письма из России. (Написано в сентябре и октябре 1866 г.) СПб: Симпозиум, 2026. Перевод с датского под общей редакцией Елены Красновой. Содержание

Страна крайностей

Есть в публицистике такое явление, которое французские фельетонисты называют «Les hasards de la plume», что прекрасно подходит тому блюду, состоящему из самых разнообразных ингредиентов, которым они потчуют своих читателей. Это выражение могло бы стать удачным заголовком и для данной заметки, в которой речь пойдет о населении Петербурга. Итак, окунаем перо в чернильницу и смотрим, что же у нее на дне.

Россия — страна крайностей. Мало где богатство и бедность, самая изысканная роскошь и самое жалкое убожество, утонченный ум и полное невежество находятся в столь близком соседстве, а поскольку жизнь в этой стране, и особенно в Петербурге, так многообразна, как нигде в мире, то составить о ней представление чрезвычайно трудно. Если говорить в самых общих цифрах, то столица империи состоит примерно на две пятые части из Берлина, на одну пятую часть — из Лондона, на одну пятую — из Парижа и, наконец, на одну пятую, собственно, из России: именно такой она предстает перед иностранцем, с какой бы стороны он ни поглядел. Около пятидесяти тысяч жителей города имеют немецкое происхождение, от десяти до пятнадцати тысяч — французское, и примерно четыре тысячи — английское. У всех этих народов свой уклад жизни, они тщательно соблюдают родные обычаи и традиции в той мере, в какой им это позволяют обстоятельства, а исконно русские жители, в особенности аристократия, которая составляет немалую часть населения (в городе насчитывают более семидесяти тысяч дворян), живут в отдельном мире. Если вы побываете в гостях у какого-нибудь английского семейства — в их городской квартире, на уютной вилле в Петергофе или на Каменном острове, — вам покажется, что вы перенеслись в старую Англию. Ковры в коридорах и на лестницах, ухоженные газоны для игры в крикет, привычный и неизменный обеденный ритуал — совершенно забываешь о том, что находишься в Петербурге. То же самое происходит, когда посещаешь и представителей других наций. К слову сказать, отчего так повелось, что мы, датчане, за очень редким исключением, всегда словно пытаемся стереть свою принадлежность к Дании?

Я видел тому множество подтверждений в разных уголках света. Случайно встретив соотечественников, мы будто бы с удовольствием демонстрируем, как хорошо нам удалось прижиться в чужой стране; мы с некоторой пылкостью и не без некоторой гордости говорим на местном языке, водим знакомство в основном с местными и стараемся как можно меньше быть собой, то есть датчанами. Поскольку в России у датчан так же мало возможности стать полностью русскими, как и у остальных иностранцев, то они обыкновенно объединяются с каким-нибудь другим обособленным кругом и становятся, так сказать, датчанами наполовину. Истинно русскими делаются немногие, этому препятствуют религия, язык и многое другое. Местное население Петербурга живет, как уже было сказано, в своем особенном мире, в который, конечно, можно войти, но стать его частью удается лишь единицам.

В стране крайностей аристократические салоны и дома обычных русских людей различаются как небо и земля; роскошь первых являет собой резкий контраст с невероятной бедностью и скромностью вторых. И эти бедность и непритязательность, каким-то образом уживающиеся с полным довольством своей жизнью, становятся тем более заметны, чем ниже человек находится на общественной лестнице.

Все, что можно купить за деньги, вы найдете здесь без труда и нередко в величайшем изобилии. В некоторых домах имеется все, что только может пожелать душа; и, чтобы вы получили представление о том, какие суммы здесь ежедневно тратятся, скажу, что в некоторых гостиницах подают обеды стоимостью более десяти датских ригсдалеров за порцию. И весьма интересно взглянуть на то, какую противоположность этому составляет жизнь рабочего класса. Взять хотя бы тех его представителей, с которыми чаще всего имеет дело иностранец, а именно извозчиков; если вы обратите внимание на то, как и чем живут эти люди, то поначалу просто не поверите своим глазам.

Молодой человек из какого-нибудь дальнего уезда приезжает в столицу и поступает на службу в извозный двор; за установленную ежедневную плату он получает в свое распоряжение экипаж и лошадей и начинает трудиться. С утра до ночи и в любую погоду, и в снег и в дождь, он сидит на козлах, с ним обращаются как с животным, но он не теряет свойственного ему благодушия; вряд ли людям других занятий приходится терпеть такое отношение к себе — и тем не менее извозчик всегда в хорошем настроении. Попробуйте нанять такого малого и попросите его подождать под дождем или на холоде: простояв у дверей даже два-три часа, он останется верен вам, как собака, и, завидя вас, вежливо приподнимет шапку. А ежели нанимаете его на целый день, он готов ради вас на все; он часами ждет у театров и ресторанов и улыбается во весь рот в ответ на всякое приветливое слово.

В довершение всего извозчик, кажется, никогда не ест, видимо, следуя русской пословице: «Никогда не ешь, но перекусывай, когда можешь». Это значит, что он никогда не обедает по-настоящему, а лишь всегда держит под сиденьем кусок черного хлеба и время от времени его грызет; иногда в дополнение к хлебу ему удается раздобыть еще одно блюдо, а именно соль. Половину года ему запрещает есть мясо религия, а другие полгода у него нет на это средств. Когда он хочет себя побаловать (и когда у него выдается удачный денек), он покупает яйцо, сырое или вареное, репу, морковь или соленый огурец, который здесь едят с кожурой. Кислые моченые яблоки, такое же кислое пиво, невскую воду и какие-то смеси, похожие на мушиную отраву, — все это он поглощает словно парное молоко, а дай ему сигару, то совсем не исключено, что он съест и ее. После всех сделанных открытий постепенно свыкаешься с мыслью о том, что от холеры здесь не избавятся никогда, и извозчики также воспринимают ее как нечто само собой разумеющееся. Как-то вечером я спросил одного из них, сколько его знакомых умерло от холеры этим летом, и он совершенно спокойно ответил: «Двадцать!» При этом ведь он, должно быть, ночует (если он вообще ложится ночью спать) на каком-нибудь чердаке вместе с двумя десятками товарищей.

Как бы ни было трудно в это поверить, но на самом деле главная черта в характере русского человека (особенно человека простого) — это добродушие, сочетающееся с некоторой наивностью, а ведь обычно воображают, будто московит готов пырнуть вас ножом по любому пустяковому поводу. А поскольку эта страна пока еще не так сильно наводнена иностранцами, как другие, то и гостеприимство здесь по-прежнему играет важную роль. И я не единожды имел прекрасную возможность в этом убедиться. Утверждают даже, что в сельской местности народ прямо-таки подстерегает путников, чтобы пригласить их к себе. Владельцы поместий, увидев в бинокль, что мимо проезжает некто, хоть отчасти похожий на джентльмена, нередко посылают слуг зазвать этого путешественника в гости.

То, что основу нации составляют люди добродушные, заметит всякий, проживший в России даже очень короткое время; доказательством этому служит хотя бы то, что здесь никогда не увидишь драки.

В народе ходит множество историй, весьма точно характеризующих простого человека, и некоторые из них очень похожи на наши шутки про мольцев.

Примером может служить следующий рассказ: «Жил-был крестьянин Иван, и был у него один-единственный бык, незаменимый его помощник. И вот однажды, посовещавшись с женой, он решил, что от работника было бы гораздо больше пользы, чем от быка, а поскольку он слыхал, что Петербург — это сказочный город, где нет ничего невозможного и где даже животных умеют превращать в людей, то он взял своего старого доброго Ваську и отправился в путь.

Придя в столицу, он первым делом явился в ветеринарную школу и спросил стоявшего на входе человека:

— Это здесь превращают животных в людей?

— Здесь! — отвечал пройдоха. — Хочешь превратить этого быка?

— То-то и оно, хочу сделать из него работника.

— Ну что ж, оставь мне свою скотину и возвращайся через восемь дней.

Иван ушел, а чтобы все получилось наверняка, он вернулся назад через десять дней и снова встретил того же проходимца.

— Где же ты был? — спросил тот. — Ты пришел слишком поздно, твой Васька уже далеко не просто работник.

— А кто же?

— Генерал-губернатор!

— Господи помилуй! Мне надо его увидеть.

— Ступай, он живет вон там.

Проходимец ушел, а Иван отправился к генерал-губернатору, но "Васька" так и не узнал его, даже после того как понюхал свою старую уздечку. Бедный Иван отправился домой ни с чем».

Самое большое удовольствие для местных — послушать, как кто-то пытается говорить по-русски, а поскольку они, как правило, замечательно знают другие языки, то имеют некоторое право ожидать, что и иностранцы постараются выучить русский. В высших кругах в основном говорят на французском, но его уже начинает вытеснять английский, скорее всего потому, что французским постепенно овладевает низшее сословие; дела же ведутся, как правило, на немецком.

К слову сказать, немцы здесь умудрились заслужить всеобщую ненависть, и само слово «немец» звучит весьма презрительно, поскольку означает «немой». В некотором смысле это наименование естественно, ведь по-русски они не могут сказать ни слова, и, к сожалению, здешние жители нередко зовут так всех иностранцев.

Своеобразная черта жителей Петербурга — это то, что они, подобно кочевникам, никогда не сидят долго на месте. На этот счет у меня нет собственных наблюдений, поэтому приведу слова одного русского писателя:

«За очень редкими исключениями, народ постоянно перемещается. Аристократы появляются и исчезают, чужеземцы оседают, сколачивают состояние и возвращаются на родину, а на смену им приезжают новые, солдат переводят с места на место, чиновников зачастую отправляют в другие части Российской империи, представители низшего класса — прислуга, чернорабочие, ремесленники — лишь на время прибывают в столицу и вскорости сменяются другими, даже извозчики попадают в этот вечный круговорот, характерный для всей страны и словно бы сохранившийся со времен великого переселения народов к берегам Дона, Волги и Днепра. Словом, Петербург — это место, где люди собираются лишь по каким-то делам, а после снова уезжают. Таким образом в течение очень короткого времени население столицы полностью обновляется».