И рук в штаны не суй

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Ханна Карлсон. Карманы. Интимная история, или Как держать все в секрете. М.: Издательство АЗБУКА, КоЛибри, 2026. Пер. с англ. Г. Агафонова. Содержание

Настороженное отношение к рукам сформировалось задолго до появления карманов — из-за неугомонной привычки человека исследовать с их помощью самого себя и окружающий мир. Стремление использовать руки для ухода за собственным телом, в частности, вдохновило людей на создание первых сводов правил этикета, которые уделяли рукам особое внимание. Авторы таких текстов надеялись привить людям — и по возможности убедить их повсеместно применять — принципиально новый, осознанный подход к тому, как следует себя вести: читателям рекомендовалось не ковырять в зубах, ушах и т. д., не чесаться, не выискивать вшей и прочих паразитов. В одном руководстве по этикету 1460 года издания содержался особо откровенный совет: «И рук в штаны не суй, дабы мошну потеребить» (в Средние века словом «мошна» в просторечии называли мошонку). Подобные предостережения о недопустимости прилюдного «теребления» выглядят вполне разумными с учетом того, что обращены они были к юным пажам, обязанности которых включали и подачу блюд на господские столы. Однако тон подобных советов в ту пору часто граничил с параноидальным, особенно в столь тщательно продуманных и детализированных руководствах, как изданный в 1558 году авторитетный трактат флорентийца Джованни Делла Каза «Il Galateo, overo de’costumi». 

Начинает Делла Каза с выражения озабоченности тем, что, дабы освоить хорошие манеры и в результате обрести необходимые социальные навыки и соответствующий престиж, одного лишь воздержания от запретных действий недостаточно. Необходимо было разбираться в тонких посланиях, передаваемых положением нашего тела. Позы и жесты, утверждал он, делают наши действия «приятными» или «отталкивающими» для окружающих. К категории поведения, которого следовало избегать, относились любые слова или темы, из-за которых «ум обращался к чему-то неприятному», а также любое движение, которое может пробудить нечто «грязное, омерзительное или отвратительное». Завершив преамбулу, Делла Каза озвучивает свое первое правило-предписание, относящееся к рукам: «Непристойной является привычка, которую имеют некоторые люди, — при всех возлагать руки свои на любую часть тела, на какую им только заблагорассудится». Что именно он имел в виду, не вполне ясно, так как он приводит этот совет в самом начале длинного списка других действий, которые с гораздо большей очевидностью могли быть расценены как неприличные. Как бы там ни было, его чувствительность к рукам была столь остра, что он не раз возвращается к ним в своем трактате, упоминая, что мужчине следовало бы избегать мытья рук в присутствии других людей даже после того, как он вернулся к столу, справив нужду, — ибо причина мытья будет очевидна для стороннего наблюдателя. 

По какой же причине мужчинам приходилось держать руки в карманах? Вопрос этот был принципиальным; он оставался предметом жарких дискуссий и долгое время после того, как Делла Каза, казалось бы, разобрал все тонкости. В комедии Жана Расина «Сутяги» 1668 года адвокат, готовя клиента к даче показаний в суде, испытывает некоторые затруднения. Отчаявшись в поиске достойного свидетеля, он раздраженно вопрошает: «Что ваши руки делают в карманах?!» Как и тот адвокат, мы склонны в такой ситуации подозревать самое худшее, по мере того как наш мысленный взор перемещается все ниже, — руки в карманах начинают ассоциироваться у нас с мастурбацией и греховными желаниями. Именно эту ассоциацию поддерживает Уильям Хогарт, изобразив на своей гравюре  некоего развратного джентльмена — тот с вожделением наблюдает за провинциалкой Молл и другими только что прибывшими в город женщинами, которые, очевидно, будут вынуждены заниматься проституцией. Его плотоядный взгляд весьма недвусмысленный, как и положение его руки, засунутой глубоко в карман. 

Во многом настойчивость, с которой мужчин призывали внимательно следить за руками, восходит к стремлению избежать любых подозрений в непристойных замыслах, к убежденности Делла Казы в том, что перемещение руки, заметное со стороны, имело такое же большое значение, как и любое другое хоть сколько-нибудь заметное движение. К XVIII веку руководства по этикету уделяли карманам особое внимание и предписывали воздерживаться от прилюдного помещения в них рук. Лишь «вульгарным мальчишкам» пристало «пихать» руки в карманы, предупреждал составитель руководства по этикету 1758 года. 

Цивилизованные мальчики, в отличие от них, помнят, что следует избегать любых жестов, которые могли бы сигнализировать об их животных потребностях в пище, сексе или насилии, и открытому выражению своих чувств предпочитают сдержанность и самоконтроль. Прямо ссылаться на все, что связано с телом, не просто было «неблагородно», как заявляла в уже упоминавшемся письме 1802 года Китти Деликат, но было «принято людьми самого низкого класса». Письмо Деликат было адресовано Сэмюэлю Сонтеру — за этим псевдонимом скрывался редактор журнала Port-Folio Джозеф Денни, который долгое время освещал в рубрике «Американский салон» «сиюминутные темы и манеры дня». Опубликовав ее письмо, Денни упрекнул Деликат в излишней озабоченности мужскими манерами и указал ей на то, что она противоречит сама себе. Действительно ли привычка «запихивать» руки в бриджи «в присутствии дам» присуща только низшим классам, как заявляет Китти? Если это так, как эта практика могла быть вошедшей в моду и принятой повсеместно? Эти утверждения не могли быть истинными одновременно, при том что она отнесла всех мужчин к категории «мерзких». 

Противоречивая позиция Деликат отражала общую озабоченность тогдашней культуры по поводу того, какие положения тела можно было считать модными. Предполагалось, что хорошие манеры должны проводить грань между элитой и «неотесанной деревенщиной», а тут вдруг джентльмены заявляются на балы с руками в карманах и устраивают из этого целое представление. Денни отмел многочисленные возражения Деликат и на правах редактора оставил последнее слово за собой. Вся эта обеспокоенность местонахождением мужских рук, — явно не без ухмылки подытожил он, отсылая читателя к псевдониму оппонентки, — была делом чрезмерно деликатным. 

С точки зрения Денни, ничего зазорного в позе с руками в карманах не было. Он — а точнее, его alter ego Сонтер, — напротив, кичился тем, что «сам себя слепил по образу и подобию беспечных модников»: к ним он, похоже, относил всех повес с претензией на аристократичность, которые умели красиво заниматься ничегонеделаньем. У подобных джентльменов имелись все основания воспринимать руки в карманах бриджей как элегантный жест, поскольку он восходил еще к первым придворным, поддержавшим моду на костюм-тройку. Те игнорировали само понятие о том, что руки должны быть всегда на виду, и тем самым демонстрировали, как устоявшиеся правила этикета вступали в конфликт с физическими возможностями.

Новые типы одежды способствуют использованию новых жестов и поз — а порой и вынуждают их использовать. Так, почти незамеченным оказался тот факт, что именно новый способ сочетания элементов костюма — наложение одного (камзола, жакета или пиджака) поверх другого (жилета) — наряду с новым принципом застегивания (вертикальный ряд пуговиц спереди по центру) позволили обеспечить доступ к самым его потаенным уголкам. 

Самым ходовым жестом была ладонь, заложенная за борт жилета, который нередко расстегивали до самого живота. К 1680-м годам эта поза стала регулярно мелькать на модных гравюрах и эстампах, изображавших незатейливые, хотя и изысканные, развлечения при дворе «короля-солнца» Людовика XIV. Даже просто выстоять весь прием или церемонию — равно как и надлежащим образом выполнить все положенные поклоны, покидая светскую компанию, — было свершением не для слабосильных. Все действо требовало продуманной стратегии, и придворные были вынуждены полагаться на профессиональных танцмейстеров, которые со временем освоили новые функции: теперь они, помимо обучения изящной хореографии, помогали освоить маленькие, но важные движения, необходимые в обычных, повседневных ситуациях. Для того чтобы держаться твердо «и в то же время раскованно, но естественно», учителя советовали благородным господам убирать одну из рук за борт жилета. В такой позе, принятой на вооружение модниками с подачи профессионалов, аристократ выглядел непринужденно расслабленным, словно ненавязчиво обнимал самого себя. У британских портретистов этот жест быстро обрел популярность в качестве одного из стандартов позирования для портрета, поскольку, по их мнению, отображал скромность и сдержанность представителей аристократии. 

Однако молодые люди не стали ограничиваться жилетами — вскоре их руки добрались до карманов бриджей. В последние годы правления Людовика XIV дворцовые церемонии утрачивали свою пышность, и идея демонстрировать некоторую независимость от строгих предписаний светского этикета стала казаться особенно заманчивой. Придворные активно подавали всем остальным пример «нонконформизма», и эта тенденция со временем превратилась в идеал небрежной беззаботности XVIII века, распространившийся по обе стороны Ла-Манша. Как отмечал в 1711 году в Spectator Джозеф Аддисон, «…мир моды вырос и сделался свободным и легким; манеры наши сидят на нас вольготнее и не жмут. Нет ничего моднее умеренной приятной небрежности». 

В первые десятилетия после появления мужского костюма-тройки англо-американские комментаторы прочно связывали позу с руками в карманах с влиянием французских придворных и тех, кто им подражал, критикуя ее за чрезмерную претенциозность и несерьезность. Вскоре эта поза стала символом нового типа городских жителей — повесы и щеголя, жаждущего любовных приключений, который неизменно следует вычурным французским модам. Сатирические зарисовки лондонской жизни включали детальные описания внешности и манер таких амбициозных джентльменов. В одном очерке наблюдатель сообщал, что выследил «одного франта в пудре с головы до пят, с руками в карманах à la Mode de Paris, напевающего какой-то новый менуэт». Джордж Фаркер в романтической комедии 1707 года «Щегольская хитрость» дает пояснения исполнителю роли молодого щеголя, который разрабатывает план обольщения богатой наследницы на выданье: данный персонаж должен «вышагивать на французский манер». Красавец-щеголь, замечает потрясенный зритель, «держит руки в карманах — и только так и ходит». В этих описаниях начала XVIII века такая поза не имеет ничего общего с невоспитанностью и грубостью, зато присутствует всенепременное следование la mode de Paris. 

То, что эта поза ассоциировалась именно с элитой, предполагают и британские карикатуры конца XVIII века — на удивление часто изображены модники-макарони с руками в карманах. Словом «макарони» обозначали своеобразную субкультуру молодых людей, перенявших вычурные моды и придворные манеры других стран в ходе своих больших турне по континентальной Европе. Название происходит от одного из блюд, которое они распробовали в Италии. 

Карикатуристы, выставлявшие на потеху публике свои рисунки и не упускавшие возможности поиздеваться над причудливыми манерами, постоянно изображали подобных личностей — и, как оказалось, задели нужную струну в душе зрителей. Макарони были с возмутительно высокими напудренными башнями-париками и в ярких шелковых костюмах; они выглядели так, словно ежедневно часами прихорашивались перед зеркалами в своих будуарах. Когда денди Янки Дудл, шагая по британским колониям, втыкает в шляпу перо (и теперь называет себя «макарони»), он тоже пытается подражать их «чувству моды». 

Карикатуристы высмеивали не только стремление макарони соответствовать французской моде, но и наигранную манерность их поз и эмоций. На раскрашенном эстампе 1772 года «Ну и как я вам?» такой персонаж вытягивает носки в четвертой балетной позиции, что предполагает выучку у настоящего французского балетмейстера. У него имеются все аксессуары аристократа, включая шляпу под мышкой и шпагу у бедра. Художник, однако, стремится особо высмеять широко порицаемую сексуальную распущенность придворных — он обыгрывает форму частей тела и одежды, чтобы намекнуть на пресловутую сладострастность: складки свободных бриджей напоминают складки вульвы, а шпага, свисающая поперек «тыльной части», — этот явный фаллический символ — густо украшена лентами и бантами. Такая «путаница» с частями тела указывает, что перед нами, возможно, «гермафродит » (этим словом в ту эпоху величали тех, кто не чурался связей с лицами своего же пола). Для особой выразительности персонаж еще и намеренно помещает руку в прорезь кармана бриджей. Тот факт, что карман не имеет однозначных аналогов среди различных частей тела, не играет особой роли — сама поза с рукой в кармане как минимум помогает подчеркнуть необузданные побуждения и сексуальные излишества данного персонажа. 

Конечно, поза «руки в брюки» не считалась присущей исключительно макарони или тем, кого в наши дни, возможно, назвали ругательно. Сатирики с их более широким взглядом на мужские слабости использовали ее, чтобы высмеивать кичливое позерство, манерность с заведомо сексуальным подтекстом. Критики-женщины, которые к тому времени уже вносили свою лепту в культуру печатного слова, тоже пытались проколоть раздутые пузыри мужского тщеславия язвительными шипами. В 1810 году в американском женском журнале Lady’s Miscellany автор одной из статей неприязненно заметила, что мужчины, пытаясь добраться до содержимого своих карманов, буквально начинают прилюдно раздеваться: 

Слишком уж часто модник при встрече с дамой на прогулке, едва обратившись к ней, отстегивает (если это не было сделано ранее) с одной стороны лацбант своих коротких штанов [бриджей], сует руку в карман и, стоя на одной ноге и болтая туда-сюда другой, приступает собственно к беседе. 

В XVIII и начале XIX веков бриджи привычной сегодня ширинки не имели — у них был клапан-лацбант, который пристегивался спереди на пуговицы, пришитые в области пояса. И для доступа к карманам, вшитым в переднюю часть брюк поперек линии бедра (а не в боковой шов, как у современных изделий) мужчинам нужно было расстегнуть одну или две пуговицы — это выглядело точно так же, как если бы они собирались вообще снять с себя штаны. В 1803 году в письме в Philadelphia Repository некий автор, выступавший под псевдонимом Энн Лайвли, обвинил «филадельфийских щеголей» в том, что они явно намеревались учинить переполох и стремились привлечь к себе внимание, «демонстрируя свои изящные персоны». Войдя в комнату, говорилось в письме, они сразу же «вцеплялись в свои бриджи» и, «болтая и зубоскаля, только и делали, что расстегивали и застегивали, застегивали и снова расстегивали пуговицы на них». 

Мужчины, бесстыдно возившиеся со своими бриджами, как бы намекали на желаемый исход затеянного флирта, вгоняя тем самым «благопристойных дам… в румянец». Как и распутник с гравюры Хогарта, молодой человек на эстампе 1778 года «Красоты Бэгнигг-Уэллс » торгуется с проститутками на аллее популярного лондонского парка — излюбленного места для знакомств подобного рода. О своих намерениях гуляка как раз и сигнализирует уже известным нам жестом. Молодой человек изъявляет свое намерение вполне однозначно, тогда как проститутка скрестила руки на груди, как бы раздумывая. Один и тот же жест мог кардинально поменять смысл самых изысканных придворных ритуалов. На первый взгляд, парочка на французском модном эстампе 1808 года прогуливается чинно и скромно, однако зритель легко догадается о содержании той «таинственной беседы», которая вынесена в подпись под картинкой. Не ускользает от его глаза ни платье дамы, сбившееся на сторону от соприкосновения бедрами, ни рука кавалера, которую он держит глубоко в кармане. 

«Раскачивание из стороны в сторону» с руками, погруженными глубоко в карманы, при разговоре с дамой также явным образом говорило о намерении игнорировать правила вежливости. Еще недавно карикатуристы высмеивали открытые намеки макарони на готовность к сексуальным похождениям как неотъемлемую часть их образа, но в конце XVIII века, в эту революционную эпоху, подобная нескромность стала считаться чуть ли не признаком оппозиционных взглядов. 

Молодой человек, который входит в кофейню и с вызывающим видом «ощупывает свои бриджи, словно монарх», как описал это один негодующий наблюдатель, отлично уловил этот принцип. Демонстративный отказ от социальных обязательств и сдержанного поведения, включая правила приличия, стал одним из способов заявить о своем статусе, особенно в публичных местах, где мужчины состязались в борьбе за власть и влияние. Как мы вновь убедились, с приходом эры #MeToo мужчины в своем самоутверждении охотно используют даже такие грубые проявления дурных манер. 

Осознание того, что социальный статус мужчины в некоторой мере зависит от положения его тела, от разнообразия поз, которые он сумел освоить, ознаменовало серьезный сдвиг в нормах поведения. С давних пор чины и звания можно было распознать с одного взгляда, и выражение почтения тому, кто выше по статусу, было обязательным. Снимать ли шляпу, уступать ли дорогу встречному, в каком порядке рассаживаться за обеденным столом — все это зависело от того, знали ли вы свой относительный статус и могли ли правильно определить человека «более высокого ранга» в любой компании. Однако с началом крушения жесткой социальной иерархии на социальной сцене воцарилась неразбериха. Многие в растерянности обращались за помощью к исключительно авторитетному руководству по этикету, написанному графом Честерфилдом. В нем было разъяснено, какие неписаные правила действовали на аренах светских гостиных, где царила безжалостная конкуренция. 

Изначально руководство Честерфилда представляло собой серию писем его внебрачному сыну, которые впоследствии собрали и опубликовали. Надеясь облегчить своему отпрыску мытарства при дворах Европы, по которой тот как раз путешествовал, Честерфилд слал ему тревожные послания с напоминаниями обо всем и вся, начиная с облачения и заканчивая вежливыми оборотами речи. Он подчеркивал, как важно воздерживаться от излишних эмоций, сохранять подчеркнутое самообладание и выдержку, находясь в обществе других. Дабы не потерять почву под ногами и не скатиться по ступеням социальной лестницы, обязательным условием было «не тушеваться» перед теми, кто облечен властью. «Многих я перевидал на своем веку, — доверительно сообщал Честерфилд, — кто „впадал в трепет“ в присутствии вышестоящих». Результатом же, по его мнению, становился не просто конфуз, а своего рода полная социальная «аннигиляция», часто необратимая. Способность же не впадать в трепет при виде блистательных особ зависела от телесной выдержки: нужно было выглядеть расслабленным и невозмутимым и сохранять «исключительно обворожительную… легкость походки и поведения». 

Честерфилд предостерегал от чрезмерных проявлений безразличия к мнению окружающих и настоятельно советовал воздерживаться от того, чтобы в буквальном смысле «распоясываться» и «разваливаться на диване». Однажды ввязавшись в азартную игру «перещеголяй всех», многие молодые люди заходили слишком далеко. Ведь это было так заманчиво — показать всем, как можно использовать одежду для своей выгоды: «распоясаться» и продемонстрировать, что ты ее «хозяин», а не «узник»? Именно это обыгрывается в социальной комедии Джона Колмана-младшего «Наследник по праву» (1797). Получив нежданное наследство, юный Дик Доулас заявляет отцу, что он знает, как нужно двигаться в новоприобретенном изящном наряде: «Сутулость нынче, знаешь ли, важней всего». Вымышленный Доулас, как и редактор филадельфийского Port-Folio Джозеф Денни, — выходец из низов. Он тоже слепил себя по образу и подобию «беспечных модников», в данном случае — лондонских щеголеватых денди, на которых молодой человек вдоволь насмотрелся на Бонд-стрит и которые претендовали на принадлежность к высшему обществу исключительно благодаря своему якобы непревзойденному стилю. Доулас уверен в своей способности выглядеть не хуже, зная, что, если «с вальяжной ленцой бесцельно прогуливаться по улицам» с руками, «втиснутыми» в карманы, он будет выглядеть очень современно и «вполне себе как денди». И дабы развеять последние сомнения родителя, добавляет: «Такова современная мода, отец, — это легкость и непринужденность».