И безудержное бормотанье тут же закончилось

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Эрнст Юнгер. Лесок 125. Хроника окопных боев 1918 года. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Пер. с нем. Марины Кореневой. Содержание

Ночью мы слышим, как лесок обстреливается тяжелыми гранатами. Огонь идет короткими залпами и так плотно, что кажется, будто на лесок обрушивается сила стихий. Это звучало как серия мощных ударов кулаком — слишком сильных, чтобы быть направленными против людей. Под утро разразилась гроза, которую еще вчера предвещали тяжелые, громоздившиеся друг на друге облака, и теперь было ощущение, будто мы попали в мощный котел, на который посыпались удары одновременно и снизу, и сверху. Это напомнило мне незабываемый день битвы на Сомме, когда наша гвардия, тоже во время грозы, штурмовала Морепа, а мы, стоя на развалинах Комбля, думали, что наступил конец света. 

Я лежал в полусне на своей койке, поэтому грохот принял страшноватые, сказочные очертания. Далеко влево била батарея; разрывы снарядов слышались совсем рядом с блиндажом, от них дрожала сырая земля и песок сыпался по стенам тесной норы. От усталости я только на несколько мгновений пробуждался, и тогда мне казалось, будто там, снаружи, сквозь непогоду, шагает страшный зверь, чтобы нащупать эту нору и разворошить ее, как беззащитное птичье гнездо. Потом у меня снова закрывались глаза, но настроение проникало в сны, и уши улавливали всё, что происходило. В какой-то момент ко мне ввалился насквозь промокший дежурный и доложил, что взлетела красная сигнальная ракета, но я всё равно остался лежать, радуясь тому, что я не командир резервной роты, который должен теперь, в эту грозу, принять решение. Сразу после этого я услышал огневую грозу нашей собственной артиллерии, вскоре она стихла — ничего особо примечательного. 

Утром пейзаж был серым и неуютным, гроза принесла с собой прохладу. Сплошной дождь принимался то и дело лить и закрывал видимость. Когда Отто принес кофе, я слышал, как он шлепал по лужам по колено в воде, а с растительного занавеса, закрывавшего вход в блиндаж, стекали толстые струи на дно окопа. Там, где берма рассекала серое небо, взгляд улавливал один только туман и разлетающиеся мелкие брызги; раздавалось монотонное бульканье, перемежаемое беспрерывно плюхающимися кусками глины, и нашествие туч полуживых насекомых в мое жилище происходило полным ходом. Поскольку я уже чувствовал, как ноют все мои раны, у меня не было ни малейшей потребности выходить в мокроту, и вместо этого я подоткнул одеяло под ноги и принялся писать утреннее донесение, содержание которого я почерпнул преимущественно из своих фантазий, потому что журнал донесений дежурного по траншее офицера несколько раз побывал в воде и разобрать записи при всем желании было невозможно. 

Потом я вылил кофе, поскольку у него был вкус глины, и сварил себе чай из тех запасов, что хранились в жестяной банке, добытой во время Великой битвы, — с ее содержимым я обходился весьма рачительно. Это было утро, отпущенное на то, чтобы изучить «воду» — длинные циркуляры в основном тактического содержания, в шапке которых написано «Срочно» и которые обычно засовываешь куда-нибудь в дальний угол блиндажа, где они копятся пачками. Их обрабатываешь по принципу, что нет такого срочного дела, которое не делалось бы еще более срочным от долгого лежания. В конце концов ты их подписываешь и отправляешь в соседнюю роту, где эти бумаги ждет та же участь. Это бумажная война, которая приняла во время позиционной войны невероятный размах и о которой с фронтовиком лучше не говорить. 

Вот и сегодня я невольно покачал головой, когда, сидя в моем убогом жилище, на глиняном потолке которого уже проступили капли воды, углубился в это чтение, не содержащее ничего нового. Когда читаешь все эти подробнейшие распоряжения, касающиеся устройства отхожих мест, сбора гильз от патронов и пробок от бутылок, назначения дня, когда лошадям нужно подрезать хвосты, — эти десять тысяч мелких правил и предписаний, — не устаешь удивляться, сколько сил уходит на такое дело. Читая бесчисленные заявки на электротехников, конторских машинистов, писарей, чтецов, кинооператоров, могильщиков, банщиков, помощников на кухню, картографов, полевых библиотекарей и бог знает кого еще, понимаешь, какой груз приносит этот способ ведения войны. Бойцов становится всё меньше, а этих людей всё больше — кажется, это неизбежность. 

Кто знает, чем всё это закончится. Мы всё больше втягиваемся в войну; установилось некое равновесие, при котором быстрый и однозначный исход почти исключен. Иногда мне приходит в голову мысль, что с нашего выступления началась столетняя война; картина мира кажется далекой и нереальной, как сон или как потусторонняя земля. 

Передовая 

Погода прояснилась. В окопах еще много воды; зато дождь избавил их от невероятной жары, которая давила на них. Обстрел правого фланга винтовочными гранатами прекратился. Похоже, англичане убрали свой аванпост. 

Сегодня мы снова осознали, как тщательно нужно следить за малейшими изменениями на позиции. В траншее, которая соединяет мой блиндаж с передовой и в которой до сих пор ничего чрезвычайного не случалось, один из возвращавшихся с поля связистов получил выстрел в затылок. Это объяснялось тем, что дождь размыл брустверы и таким образом открылся обзор окопов, обращенных к долине. Человек привыкает к опасности, как работник порохового завода, и начинает слишком легкомысленно относиться к предписаниям. Теперь мы вкопали целый ряд кольев, на которых развесили проволочные сетки с заткнутыми пучками травы и замаскировали таким образом движение по окопу. 

На дороге Пюизьё прошлой ночью подстрелили лошадь, которая везла телегу, груженную минами. Она должна была ехать к канаве за живой изгородью, где для прикрытия леска вкопали тяжелый миномет. 

Раньше, когда лошади погибали, они оставались лежать, раздувались и воняли на всю округу, пока их не поливали хлорной известью. Сегодня такое ощущение, что ты живешь в стране, где поселилась алчность. Сначала исчезают большие куски со спины и бедер, и в течение дня почти все мясо оказывается содранным с костей. Оно отправляется в кастрюли и дает наваристый бульон. Так было и сегодня. Отто, как настоящий ландскнехт, тотчас же почуял выгоду и притащил язык, которым мы отлично угостились. 

Мы живем как в осажденной крепости, где все средства хороши. 

Главный оборонительный рубеж 

Вот и прошли два дня на главном оборонительном рубеже. Они начались весело, но закончились печально. 

В первый день из кухни доставили в окопы глинтвейн, поскольку в одной деревне, находящейся в тылу, нашли в залитом водой подвале большой винный погреб и распределили его запасы по подразделениям. Вино у нас было редким событием, но сейчас его имелось в достатке, и я смог отправить связного, вооруженного судками, в лесок, чтобы порадовать Форбека добрым напитком. Я знал, что это будет очень кстати, потому что вечером мы видели, как снова летели снаряд за снарядом, падая в этом обычно мирном ландшафте среди голых стволов, и, как в ответ на наши артиллерийские залпы, взвивались вверх сигнальные ракеты — одна за другой, рассыпаясь зелеными звездочками. Время от времени через наш окоп пробегал какой-нибудь связной или проходили санитары с носилками, и, хотя мы мирно сидели, греясь в лучах предвечернего солнца, нас не оставляло чувство, что не всё в порядке. Вечером, однако, огонь ослабел, и мы могли пробавиться глинтвейном. Он, похоже, был приготовлен из прекрасного белого бордо и разбавлен щедрым поваром, не столько ради вкуса, сколько ради эффекта, доброй порцией сливового шнапса. Это напомнило нам разгульные времена в Шампани, когда мы спали в необорудованных окопах и в свои двадцать лет испробовали такое количество вин, что наши деды могли бы нам позавидовать. В любом случае вечер прошел очень уютно, появились Шпренгер и Домайер и, сидя в расстегнутых мундирах, основательно приложились к напитку, будто жадные шмели. 

Было забавно, что под утро из-за нескольких снарядов, необычно дымивших, наобум был дан сигнал «химическая атака», и мы все оказались за столом с натянутыми противогазами, как компания морских чудищ с огромными глазищами и фантастическими клювами: 

В окопе нам живется как в гробу, 
Забились в нору мы, отчаянные парни,
И гоним мир все дружно сквозь пальбу, 
Хоть пьем вино мы прямо на плацдарме. 

Вокруг сплошные крики, дым, огонь, 
А шнапс бьет в голову, как обух топора, 
Как мощный взрыв — но нас не тронь, 
Нам это нипочем, живем ведь однова. 

Свеча горит, мерцают в свете лица, 
Мы — короли в сей сумеречный час, 
Готовые в любого сразу впиться. 
И смерть взирает преданно на нас. 

Никто, наверное, не упрекнет нас в том, что тут, в холмистой долине, среди всевозможных опасностей, мы пользовались любым моментом ухватить фортуну за челку. Ведь у нас мало радостей. Собственно говоря, только одна: выпить разок и всем вместе повеселиться. Всякий раз может быть последним, и поэтому мы наслаждаемся этим с диким удовольствием, словно у нас есть одна-единственная возможность. Мы хватаемся за любой плод, который попадается нам под руку и который мы стараемся выжать, и чувствуем с особенной радостью, как кровь быстрее бежит по жилам. Опьянение для нас — вопрос жизни, и нам хорошо оттого, что она так бурно себя утверждает. Сегодня мы и умираем по сравнению с прежними войнами очень бесформенно, очень одиноко — поэтому мы тем сильнее чувствуем потребность доказать себе в час куража, что в нас еще есть кое-что от той пестрой роскоши, которую мы можем противопоставить смерти и которая открывается храбрецу лишь перед замкнутым каре. 

Поэтому я очень надеюсь, что парень, который сегодня утром неожиданно рухнул у нас на глазах, вчера смог насладиться приятным часом, который на время вырвал его из этой беспощадной обстановки. Утро было тихим, только на деревню и лесок падали отдельные снаряды. Не знаю, по какой причине — то ли на той стороне произошла ошибка при наводке, порох то ли подмок, то ли не отмерен как положено, во всяком случае, снаряд попал в то место, где дорога Пюизьё пересекает главный оборонительный рубеж, и ровно в этот момент надо было там оказаться человеку, стоявшему перед своим блиндажом и смотревшему в дуло ружья, которое он только что почистил. 

Мне доложили, что он стоял в окопе один, занятый своей винтовкой, а потом, подброшенный взрывной волной и с ужасной раной в черепе, скатился по ступенькам блиндажа, где спали двое других. Там разыгралась короткая жутковатая сцена. Во время перевязки в его поврежденном мозгу за несколько мгновений до смерти пробилось воспоминание о солдатской песне, строчку из которой умирающий, словно уже из тьмы могилы, пытался затянуть. 

Слухи о таких происшествиях распространяются по окопу очень быстро. Пять минут спустя после несчастья я уже был на месте и отдал необходимые распоряжения. Это очень важно, потому что всякий раз, когда так неожиданно наступает смерть, командой овладевает уныние. Когда я подошел, убитого уже снова вынесли в окоп и товарищи стояли вокруг него. Они попытались перевязать рану бинтами, но повязка вся сразу пропиталась кровью и покрывала голову, как красный бесформенный ком. И тем не менее мне снова бросилось в глаза невыразимое спокойствие, свойственное погибшим вскоре после смерти. Быть может, это впечатление возникало из-за рук, лежавших полусомкнутыми на груди, быть может ― от вида вытянувшегося тела, какого никогда не бывает у спящих. Часто мне кажется, что на лице павшего на короткое время отпечатывалось напряжение, которое делало его достойным почтения и которое отделяло его от нас каким-то непостижимым образом. 

Хотя я уже навидался покойников, но все равно не мог привыкнуть к их облику, вот и сегодня утром, когда я склонился над умершим, то в очередной раз был поражен собственным поведением, которое у себя неоднократно наблюдал. Взгляд устремляется вдаль, как будто глаза не желают ясно видеть находящийся поблизости предмет, когда они на него смотрят. Такое ощущение, будто на короткое мгновение ты видишь вход в ад, вход, который сейчас снова закроется. Быть может, мертвые обладают некоей тайной силой принуждения. 

Все это очень загадочно, и наверняка хорошо, если ты скоро снова это забываешь. Я заметил также, как в присутствии покойника проявляется разница между народностями. Так, например, там был один человек из его отряда, выходец из одной нашей восточной провинции, сектант или пиетист, который начал трогать труп и разговаривать с ним, утешая странным голосом. Мне это было в высшей степени неприятно и показалось противоестественным. Другие испытывали нечто похожее; во всяком случае, я сразу услышал сухой окрик «Заткнись!» и внутренне обрадовался.