Эпоха эпидемии вещей

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Тристана Гарсиа. Форма и объект. Трактат о вещах. СПб.: Бартлби и компания, 2026. Перевод с французского Дмитрия Кралечкина, Инны Кушнаревой. Содержание

Возможно, наша эпоха — эпоха эпидемии вещей.

Разделение труда, индустриализация производства, а затем и информатизация обработки всевозможных данных, специализация знаний о вещах и, главное, десубстанциализация всех этих вещей — на Западе с давних пор организующихся как сущности, субстраты, качества, предикаты, quidditas и quodditas, бытие и сущее — вызвали своего рода «вещное» заражение настоящего.

Становится сложно запретить чему бы то ни было быть равно «чем-то», «какой-то вещью», быть не более и не менее, чем любая другая вещь. Мы живем в этом мире вещей, где черенок акации, ген, синтезированное изображение, рука, которую можно трансплантировать, музыкальный отрывок, торговая марка или сексуальная услуга суть сравнимые вещи. Некоторые этому сопротивляются, считая самих себя или же непосредственно мышление, сознание, чувствующих существ, личность и бога исключением из плоского режима взаимозаменяемых вещей. Но всё напрасно; чем больше исключаешь то или иное из мира объектов, тем больше и тем лучше делаешь из него что-то, ведь вещи обладают панической структурой: вычитая одну вещь, ты ее прибавляешь.

Эта работа возникла из чувства, которое она стремится раскрыть и проиллюстрировать и на которое она в то же время пытается ответить рационально: сегодня вещей становится всё больше, всё сложнее их понять и быть дополнительным по отношению к ним, добавлять себя к самому себе в каждое из мгновений, в каждом из мест, среди людей, физических, естественных, искусственных объектов, частей объектов, образов, качеств, пакетов данных, информации, слов, идей, — уступить всему этому, не потерпев урона. Цель данной работы — подвести тех, кто еще не разделяет этого чувства, к тому, чтобы его признать, и предложить тем, кто успел его признать, способ от него отделаться, для чего потребуется разработать новую модель разбивки вещей, вещей, нас окружающих, вещей в нас и нас самих среди вещей.

***

Этот трактат, адресованный тем из нас, кто любит вещи и страдает от их накопления, предлагает испытать скорее мысль о вещах, чем мысль о нашей мысли о вещах. Следует заранее предупредить тех, кто ждет, что некая философия расскажет им о познании, сознании или, шире, о субъективности, обо мне и нас: они будут разочарованы. Наша задача будет состоять в том, чтобы мыслить, как можно меньше рефлектируя по поводу самой этой мысли, хотя это и не значит, что мы это себе вовсе запрещаем. Читатель, берясь за этот труд, должен согласиться не выведывать у него его условия уже с первого шага: откуда взялся у вас полагаемый объект? Кем он был положен и как? По какому праву, в какой культуре и каким именно когнитивным процессом? Модель вещи, описываемая в этой книге, если она вообще обоснована, должна получить возможность применяться на втором этапе, после ее создания, к любому субъекту, любому сознанию, любому условию мышления, лишь бы у нас хватило терпения судить о ней, этой модели, в конце, а не в начале.

Недостаток всякой мысли об отношении к вещам — философии интенционального сознания, философии языка или философии действия — заключается в том, что она начинает с полагания отношения, ориентированного на объективность, вскоре откладываемую и так никогда и не достигаемую. Ибо тот, кто полагает, будто мысль начинается с движения, импульса к «самим вещам», всегда в итоге отодвигает на задний план эти самые вещи, бывшие целью, выпячивая тот порыв мысли, сознания, действия, что был лишь средством.

Делающий ставку на то, чтобы сначала помыслить наше познание, наше сознание вещей, производит самим этим первоутверждающим жестом некий объект мысли, который он отождествляет с отношением: отныне, с его точки зрения, все, что будет объектом мысли, должно будет раствориться в отношении, чтобы вообще быть признанным [в качестве объекта]. Подобно утятам Конрада Лоренца, которые всю жизнь считали своей матерью первый объект, с которым они вступили в контакт при рождении, мысли присуще то, что этология называла когда-то «импринтингом». То, что философия полагает на первом шаге объектом своей мысли, навсегда останется формой ее объекта. Это и будет импринтинг того, что она сможет и будет должна, если она последовательна, признать впоследствии в качестве сущего «чем-то». Было бы нелепым полагать, что философия может безнаказанно наделить себя сознанием как «сознанием чего-то», понятым в качестве ее первичного объекта, и впоследствии открывать «сами вещи» иначе, как данные сознанием этих вещей, для этого сознания и вместе с этим сознанием, в них отныне запечатленном.

Следовательно, мышление только выиграет, начав свое движение с привязки к вещам (а не к тому или иному типу отношения, на эти вещи ориентированного), чтобы позднее вернуться к желанию, воле, духу или субъективности как объектам. Мысль о вещах, при рождении отмеченная отпечатком объективности, будет впредь признавать исключительно вещи; поэтому и субъект будет для нее определенным объектом, каким-то образом исправленным или усиленным, но все же объектом.

Следовательно, вопрос стоит так: что лучше — начать с мысли о доступе, которая никогда не пробьется к вещам, а лишь к своим же условиям доступа, или же с мысли о вещах, которая, если она не пожелает сжульничать, всегда будет находить одну лишь вещность во всех возможных модусах субъективности?

Мы отдаем предпочтение второму решению, и вот по каким как минимум трем причинам.

Во-первых, мы не могли поступить иначе, поскольку, скажем так, были захвачены размышлением о вещах еще с юных лет, и все явленное представляется нам с тех пор под маской его вещности. Однако эта причина имеет значение только апостериори, в силу того, что мы приобрели, пусть и помимо своей воли, определенный настрой. То есть эта причина единична.

Во-вторых, нам кажется, что наша эпоха тяготеет к метафизикам доступа и что XX век, с которым данная работа предлагает в каком-то смысле распрощаться, был периодом теоретизации различных модусов доступа к вещам, а не вещей: таковы философия формального языка и языка обыденного; феноменология сознания, восприятия; открытость бытия; структуры бессознательного, структуры мифов; нормативность и процессы субъективации; саморефлексия и критическое сознание… И конечно, теперь маятник должен был качнуться в другую сторону. Однако эта причина имеет значение лишь исторически, в контексте ситуации написания данной работы, она не была убедительна всегда и не будет убедительна вечно, ведь когда-то требовалось и по прошествии времени снова потребуется восстановить, напротив, связь с мыслью об условиях данности или репрезентации вещей. То есть эта историческая причина является не более чем частной.

Но существует и третья причина. Необходимо понять, что мышление в первую очередь о вещах никогда не помешает самому себе раскрыть в конечном счете нашу мысль, наш язык, наше познание в качестве вещей, равных мыслимым, сказанным или познанным вещам; мышление же в первую очередь об отношении к вещам систематически предает свой первоначальный импульс, состоявший в нацеленности на сами вещи. По ходу дела оно упускает свою мишень, отказываясь от добычи ради тени мушки собственного ружья, и в качестве своего предмета рассматривает отныне только модус того, как сознание, язык, репрезентация или же действие нацеливаются на эти вещи. Иначе говоря, мысль о вещах не дает обещаний, которые она не могла бы сдержать, тогда как опосредованная мысль о мысли о вещах обещает, к примеру, доступ к вещам, который она в итоге закрывает, а вещи еще больше удаляются, тогда как она меняет объект на условия высказывания, конституирования этого предмета. И на сей раз это уже универсальная причина.

Существуют, таким образом, личные и исторические, но не только, аргументы в пользу решения заняться прежде всего тем, что и есть «что-то», а не положением, производством, формированием этого «чего-то».

Но должны ли мы поэтому заявить, что это будет произведение в жанре «реализма», раз мы мыслим вещи, а не наш доступ к этим вещам? Здесь определенно нет речи о реалистической работе в том точном смысле, в каком реальное будет в ней с самого начала трактоваться так же, как возможное, невозможное, воображаемое, виртуальное, — ни в большей мере, ни в меньшей, безо всяких предпочтений. Нас интересуют не реальные вещи, но реальные вещи — а потому равно и другие. 

***

В этом смысле наш проект безусловно смыкается с определенной современной тенденцией, требующей разработки «объектно-ориентированных метафизик», которые, отказываясь, по словам Грэма Хармана, от «философий доступа», увлечены «плоскими онтологиями» вещей.

Из недавней интерпретации трудов Делёза, предложенной Мануэлем Деландой, мы узнали об идее «плоской онтологии», призванной характеризовать те способы мышления, которые не расставляют сущности мира в том или ином иерархическом порядке, на основе субстанций или же в свете трансцендентальных принципов, но признают равное онтологическое достоинство всего индивидуированного. Как в некоторых романах Эрика Шевийяра, все различия между вещами — между атомом, мертвецом, округлостью ствола дерева, футбольной командой, законами гравитации или половинкой какого-то слова — систематически приводятся к простым варьирующимся различиям в интенсивности.

Собственно, в данном трактате мы предпринимаем поиск плоской онтологии или скорее возможной онтологии плоского мира, освобожденного от любого рода интенсивности. В первой книге мы будем исследовать мир, в котором неважно какая вещь, строго говоря, стоит другой. Однако это такой мир, в котором релятивист ни за что не согласится жить. В ответ на этот вызов мы будем утверждать, что никакое классическое определение (включая факт непротиворечивости, индивидуации, обладания некой идентичностью или единством) на самом деле не включено в наиболее широкое, наиболее пустое, наиболее формальное понятие «вещи». Мы будем считать несущественным всё то, что может охарактеризовать ту или иную вещь, пока не сможем удовлетворительным образом выявить, чтo определяет ее в качестве вещи, а не в качестве вещи непротиворечивой, индивидуальной или даже попросту одной. Соответственно, нашим первым объектом станет бытие вещей не безусловных, не неопределенных, но раз-определенных [dé-déterminées].

В этом подходе мы намерены идти до конца: доказать, что можно описать нетривиальные качества мира вещей, лишенных любых качеств. Как только допущена возможность описания такого плоского мира раз-определенных вещей, потребуется доказательство его необходимости или, по крайней мере, полезности.

Цель такого раз-определения — найти плоскость сечения, проходящую через все вложения, все порядки, которые образуют рельеф физического, биологического, животного и человеческого универсума, универсума артефактов, произведений искусства, экономических сетей производства, обмена и потребления, классовых, гендерных и возрастных различий.

Этот плоский мир должен послужить нам необходимым опосредованием, опорной плоскостью, относительно которой можно мыслить, обсуждать, судить конкретные отношения всего того, что обладает определенным содержанием.

Иначе говоря, вовсе не эстетизируя этот формальный мир раз-определенных вещей, который мы должны попытаться породить, вовсе не считая его убежищем, одинокой и гордой онтологической гаванью, где можно спастись от современного демократического накопления объектов, мы собираемся понять, что только возможность встретиться в самом мышлении с плоскостью вещей позволит нам определить наши собственные координаты среди ценностей, интенсивностей, классов, порядка, но также и хаоса, мельтешения всего, что беспорядочно вмещено друг в друга, что вмещаем мы и что в равной мере вмещает нас. Плоскость разбивки вещей без свойств — не что иное, как последний спасательный круг, за который мы можем ухватиться под лавиной всего того, что накапливается, раздувает нас, бесконечно загромождает горизонт познания, действия и удаляет нас от мира, от полноты того, что есть, чтo мы более не осмеливаемся или не умеем себе представлять.

Впечатление, что вещей, которые надо увидеть, познать, принять в расчет, слишком много, парализует нашу мысль, нашу жизнь, наши поступки страхом объективной сложности. Эта сложность переполнена факторами, сетями, относительными позициями, которые пересекаются, перекрываются, налагаются друг на друга, противоречат друг другу, предъявляя мысли множество императивов, невыполнимых для нее, если она хочет остаться верной или последовательной… да и кому? и в чем? ей это более неведомо.

Формальный мыслительный план в данной работе нацелен на то, чтобы дать или вернуть возможность замкнуть все это накопление — знания, опыта, действий — некоторой простотой, такой скудной поверхностью, которая бы позволила вновь обрести вот это или вот то как «что-то», не более и не менее.

Мы, однако, в противоположность предложенным ранее «плоским онтологиям», не удовлетворимся плоскостью индивидуированных неиерархизированных сущностей, иначе пришлось бы прибегнуть к понятиям «взаимодействия» или «возникновения», чтобы объяснить появление целых образований или организационных структур. Нашу формальную онтологию равного мы соединим с объектной онтологией неравного.

В этом трактате мы намереваемся помыслить онтологию плоского мира, но с той лишь целью, чтобы на втором этапе предложить рельефную энциклопедию универсума и объектов, практических проблем разбивки и оценивания космологических, биологических, антропологических, культурных, художественных, социальных, исторических, экономических, политических полей. Не останавливаясь на малообещающем описании формального мира, в котором различия между вещами сводятся к нулю, эта работа ставит целью соединить это описание плоского мира равных вещей с чреватым конфликтами восстановлением — в промежутке между универсализмом и релятивизмом — величин, ценностей, рельефов, вариаций, интересов различных объектов нашего времени, бесконечно накапливаемых и ставших предметом спора между разными позициями мышления.

***

Все эти теоретические проблемы нашей эпохи вначале предстали перед нами каждая по отдельности, беспорядочно и непредумышленно: статус предельных составляющих материи и последней формы универсума, чередование презентизма и этернализма во всякой онтологии времени, возникновение жизни, спор между виталистским искушением и биохимическим редукционизмом, разделение живого на виды в рамках эволюционизма, различие между человеком как видом и остальными видами животных — различие, размытое на частности натурализмом, но закрепленное гуманизмом в качестве универсального. К этим спорным темам, связанным с разбивкой материи, жизни в пределах материи, животных в пределах живого и человечества в пределах царства животных, добавляются споры о разбивке произведений человечества, его артефактов, а также самих людей по разным интенсивностям, ценностям (красота, истина, благо), классам (происхождение, идеи, социальный интерес), гендерам (мужской и женский) или возрастам. Как разделить на разные объекты континуум, становление? Как не превратить эти объекты в субстанции, не упаковать их компактно, словно они существуют в себе? И как, наоборот, не растворить их в чистой событийности, потенции, становлении? Как, проще говоря, сохранить вещи — не слишком замкнутыми на себе и не слишком эфемерными?

Понятно, что проблема остается той же. Раскраиваешь ли ты космологическое пространство-время, эволюцию жизни, людей и других животных; задаешься ли вопросом, что отличает произведения искусства от других объектов; начинаешь ли ты классифицировать вещи по ценностям, гендерам, по их моментам — в любом случае нужно определить, какой ценой все еще возможно понятие вещи, которая бы не затвердевала в субстанцию и не улетучивалась в чистую потенцию. 

Как же нам действовать?

***

Ставка этой книги — не поддаться ни определению позитивным содержанием, ни структурированию аналитической или диалектической формой мышления.

Ценой, которую за это придется заплатить, должна стать, на первый взгляд, наивность, невинность или явная хрупкость подхода: не опираясь ни на какое позитивное знание, не ссылаясь ни на Человека, ни на Общество, ни на Историю, ни на Природу, наше рассуждение не станет сразу же организовывать универсум всевозможных вещей, сообразуясь с высшим объектом, который бы их все вместе в себя вместил. Оно будет искать свою собственную архитектуру. Оно не будет спешить с тем или иным удовлетворительным объяснением, рассказом, в котором все было бы выстроено по-человечески, естественно, социально, исторически и т. д. Вещи у нас никогда не найдут для себя последнего святилища, где бы они могли упокоиться, — но при этом не останутся они и в пустоте.

Рассуждению, которое не связано никакой логикой, которое исходно не признает ни принципа непротиворечивости, ни априорного условия рациональности, грозит в равной мере показаться аналитическому рассудку неразумным, несостоятельным, лишенным остова или же отказывающимся признавать тот остов, который в нем подспудно присутствует.

Наконец, отказываясь от диалектического упорядочивания противоречий, наша теория соглашается показаться какому-нибудь диалектику топчущейся на месте, погрязшей в релятивизме, вседозволяющей, непоследовательной и — хуже всего — плоской, поскольку отказывается задать вещам формальную иерархию.

Как анализу, так и диалектике в конечном счете сопротивляется именно то, что станет для нас теоретическим компасом, — убеждение, что ни одну вещь нельзя ни к чему свести. Такое предположение означает, с одной стороны, что ни одну вещь совершенно невозможно свести к ничто на том основании, что она мертва, устарела, ложна, выдумана, противоречива или не существует, а с другой — что ни одну вещь совершенно невозможно свести к другой. Всякая аналитика сводит возможность быть чем-то к соблюдению определенных условий (логических, рациональных, прагматических); всякая диалектика сводит возможность быть чем-то к опосредованию одной вещи какой-то другой. Мы же скорее будем следовать нашей приверженности тому, чтo во всякой вещи, в самом ее одиночестве, никогда не дает свести себя к чему бы то ни было другому. Эта несводимость, которую мы назовем «шансом» всякой вещи и которая удерживает нас от впадения в аналитику или диалектику, характеризует также отказ от позитивной мысли, сводящей вещи к вещам — природным, социальным, историческим и т. п.

Мы будем ориентироваться и надеемся сориентировать читателя в свете одной только этой идеи: ничто мыслительное не окажется сокрушенным или уничтоженным, но скорее сознающим то, что в нем действительно несокрушимо, и то, что оно само никогда не сокрушит.