Два Яна и гуситская королева

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Андрей Шарый. История любви. Чешские романы. Часть 2-я

Ян Гус, как следует из немногих дошедших до нас свидетельств его современников, был склонным к полноте, невысоким круглолицым мужчиной, согласно церковным нормам, брился и носил тонзуру. В предсмертных письмах Гус горевал, что в заключении он сильно похудел, из-за плохого питания обнаружились проблемы с животом и сильно болели зубы. Толстых праведников не бывает, за столетия после мученической гибели Гуса на костре сформировался привычный для нас образ: аскет со строгим взглядом, острым носом и длинной бородой. Худое изможденное лицо лучше соответствует трагическому образу страдальца, принявшего смерть за веру. Да и в живописи поздней готики вообще принято было обращать главное внимание не на внешний облик, а на социальную роль, функцию человека. В XVI–XVII веках художники эпохи Реформации (включая мастерскую Лукаса Кранаха Старшего, главную тогдашнюю фабрику картин) изображали Гуса как благообразного старца, хотя к моменту гибели ему было всего около 45 лет, теперь парни такого возраста вовсю носят кеды и щеголяют в пуловерах ярких цветов. Борода служила маркером, выделявшим «истинного» проповедника среди бритых католических священников. Романтизированный иконографический тип окончательно закрепился в искусстве XIX–XX столетий и лег в основу пафосного памятника Яну Гусу на Староместской площади в Праге, да и всех остальных памятников тоже.

Этот же образ перенесен в кинематограф, в чешской синематеке есть по крайней мере два ярких примера интерпретации облика и характера национального героя. В классическом фильме «Ян Гус» (1954) режиссера Отакара Вавры, первой части масштабной «гуситской революционной трилогии», роль церковного реформатора сыграл знаменитый в середине прошлого века пражский актер Зденек Штепанек. Сыграл, как принято считать, мощно, но спустя семь десятилетий комплименты его выписанному в традициях соцреализма боевитому священнику кажутся лишь гулким отзвуком былой эпохи. Гус у Штепанека вышел деревянным, я, например, не вижу ни особой мощи, ни психологизма, зато в избытке монументализма, этот еретик похож на генерала в сутане. В следующих фильмах трилогии («Ян Жижка» и «Против всех») тот же Штепанек в той же манере сыграл последователя Гуса полководца Яна Жижку. В 2015 году, к 600-летию со времени гибели проповедника, режиссер Иржи Свобода снял трехчастный телебайопик, тоже при полной государственной поддержке. У актера Матея Гадека Гус получился человечным, полным сомнений и терзаний, хотя и несгибаемым в принципиальных вопросах веры.

При этом и Штепанек, и Гадек — харизматичные красавцы, наделенные сильным мужским обаянием, против которого ни в 1954, ни в 2015 году не устояла королева София Баварская, вторая жена Вацлава IV. Если в коммунистической киноверсии, как и положено, романтическое прочтение отношений едва проклевывается (королева лишь длинно смотрит на строгого священника), то в новом фильме эротическое притяжение героев очевидно, взять вот сцену игры в шахматы. Реализовать любовное чувство Софии не позволяет супружеский долг, а Яну моральные принципы служителя веры.  

Никто не сомневается, что настоящий Ян Гус неукоснительно соблюдал обет безбрачия, потому что главной любовью его жизни была любовь к Богу. В проповедях он порицал священников за нарушение целибата и распутство, а сам вел безупречный с точки зрения канонического обычая образ жизни. Гусова критика церковных пороков, включая прелюбодеяния священников, запустила своего рода теологическое обновление. «Брачный вопрос» стал одной из главных точек раздора в гуситском движении после казни его основателя. Радикальные сторонники Гуса, табориты, отвергали большинство католических таинств, заявляя, что истинно только прямо написанное в Библии, но не ее толкования. Поскольку в Новом Завете нет требований обязательного безбрачия духовенства, табориты отменили целибат. Их священники вступали в брак, за столетие до Мартина Лютера заложив основы будущих протестантских традиций. А самые истовые из гуситов, адамиты, проповедуя возвращение к первозданной безгрешности, практиковали даже обобществление женщин.

В эпоху позднего Средневековья, когда женщина безоговорочно подчинялась мужчине, гендерные идеи Гуса казались передовыми. Он считал, что супружество должно строиться на равенстве сторон, что муж не должен относиться к жене как к служанке или как к собственности. Гус объяснял суть брака, используя народную этимологию слова svatba («свадьба»), которое созвучно раскладывал как старочешское swa dwa («свои два»). Он утверждал, что супруги должны соединиться в одного человека, разделять одну судьбу, хранить верность и заботиться друг о друге. Проверить на практике справедливость этих теоретических допущений Яну Гусу не довелось, но семейные отношения он прямо накладывал на сферу религии: Христос и церковь, соединенные в одно мистическое тело, предназначены друг другу так, как жена предназначена мужу. Если супруги производят потомство физически, то Иисус и церковь — духовно. Впрочем, прогрессивная концепция Гуса имела свои лимиты: например, мужской ум он считал острее женского, а непокрытые волосы у дам признавал грехом.

К королеве Софии проповедник, вероятнее всего, испытывал искреннее дружеское благорасположение, глубокое уважение и возвышенную приязнь, что пригодилось потом для укрепления национальной патриотической традиции, ведь красивый духовный союз обогащает прошлое любого народа. Историческая реальность была исключительно платонической, но писатели-романтики XIX века пытались дорисовать Яну Гусу земную любовь, чтобы придать его образу больший драматизм. В некоторых художественных текстах и театральных спектаклях того времени появлялась девушка по имени Анежка, бродячая артистка, которая якобы была тайно влюблена в священника и даже разделила его трагическую судьбу. Однако к реальному Яну Гусу такие сюжеты никакого отношения не имеют.

Что же касается главной симпатии его жизни, то София Баварская родилась в 1376 году в Мюнхене, она была младшей дочерью герцога Иоганна II из рода Виттельсбахов. Девочку удачно выдали замуж 13 лет от роду, за 28-летнего правителя Священной Римской империи германской нации (как император Вацлав IV так и не короновался) и соседнего вполне процветавшего по меркам времени Чешского королевства. Изящную светловолосую красавицу с длинными косами тщательно подготовили к жизни при дворе, к роли украшения чужого престола: София была набожна, хорошо образована (охотно читала, помимо родного немецкого, на латыни, а потом прилично освоила и чешский), ее обучили смирению, терпению, молитве. С суженым юную королеву объединила страсть к охоте. Вацлав обожал проводить время в отдаленных замках, подальше от пражских интриг, и физически крепкая, несмотря на хрупкое телосложение, София с радостью разделяла это увлечение супруга. Однако король отличался вспыльчивым подозрительным характером, страдая еще и алкоголизмом. Первая жена Вацлава, старшая кузина Софии 30-летняя Иоганна Баварская, если верить популярной версии, погибла при пугающих обстоятельствах: на пути к ночному горшку ее в темноте загрызла охотничья собака короля, которую тот держал в спальне. Историки указывают самой вероятной причиной смерти королевы туберкулез, но то, что у королевского алькова проживал волкодав, — правда. Отношения Вацлава и Софии омрачал и тот факт, что за 30 лет брака у них так и не появилось детей, а в Средние века отсутствие наследника создавало сильное династическое давление на любую монаршую семью.

К моменту знакомства Софии с Яном Гусом королевская чета оставила позади один очень мрачный эпизод своих отношений. Духовником Софии в первые годы ее замужества был священник Ян из Непомука. И вот Вацлав IV якобы потребовал в припадке ревности, чтобы патер раскрыл тайну исповеди королевы. Непомуцкий отказался, тогда разгневанный Вацлав приказал подвергнуть священника пыткам. Ночью 20 марта 1393 года изувеченного или уже мертвого духовника королевы связали, засунули ему в рот кляп и сбросили с Карлова моста во Влтаву. В этот момент над гладью реки просияло божественное свечение. Поэтому Яна Непомуцкого теперь повсюду изображают с нимбом из пяти «коньячных» звезд; скрытое в пиктограмме латинское слово tacui гласит «Я молчал». Магия зашифрована и в архитектуре паломнического храма Святого Яна Непомуцкого (начало XVIII века) на Зеленой горе в городе Ждяр-над-Сазавоу. Как по мне, это один из самых красивых в Европе церковных комплексов. Архитектор Ян Блажей Сантини-Айхл выстроил геометрию здания на символике числа «пять» и форме пятиконечной звезды, по числу ран Христовых.

Туристам, которые толпами съезжаются в Чехию, романтическая версия трагедии Яна Непомуцкого очень нравится, но на самом деле все было куда более прозаично. Причиной гибели священника стал спор по вопросу собственности, обостривший затяжной конфликт Вацлава IV с тогдашним архиепископом Пражским. Скончался аббат богатого бенедиктинского монастыря в Кладрубах, король планировал учредить на этих землях новое епископство и посадить туда своего ставленника. Но архиепископ и Ян Непомуцкий, его генеральный викарий (скажем так, главный юрист), сыграли на опережение: утвердили кандидатуру аббата, выбранного монахами. Его Величество приказал отправить руководство диоцезии под арест. Ян из Йенштейна успел скрыться, а вот его соратники попали в руки палачей. Непомуцкий пострадал сильнее прочих, поскольку именно его подпись скрепляла неугодный королю церковный документ. Когда стало понятно, что викарий умирает, Вацлав в буквальном смысле спрятал концы в воду.

Много позже, в пору борьбы Святого престола с влиянием гуситского движения, мученик Непомуцкий пригодился католической церкви как мощный символ праведного поведения и верности догматам, в пику Яну Гусу. Версия о святой тайне исповеди была куда более привлекательной, чем спор хозяйствующих субъектов. В 1729 году Яна Непомуцкого причислили к лику святых, и когда при подготовке канонизации вскрывали его могилу в пражском соборе Святого Вита, то — о чудо! — обнаружили среди костей кусок мягкой ткани красноватого цвета, который тут же набух и налился кровью. Реликвию объявили нетленным языком святого, «заговорившим» после веков молчания. Поэтому фонарь главного купола паломнического костела в Ждяре выполнен в виде окруженного небесными лучами светящегося языка, а форма окон и лепнина в капеллах повторяют очертания языка и пламени. Такая вот барочная готика; вовсе не группа Rolling Stones первой использовала высунутый язык в качестве мировоззренческого символа. Ян Непомуцкий до сих пор остается самым популярным в Чехии католическим праведником, его изображения и статуи встретишь в каждом городе и едва ли не в каждой деревне. Самая знаменитая статуя — на роковом Карловом мосту, и она украшена двумя барельефами: на левом исповедуется 17-летняя София, на правом исповедника сбрасывают в реку.

Молодая королева хранила верность супругу, но гибель духовника от руки мужа, вероятно, оставила глубокий след в ее душе, она явно искала новые духовные ориентиры. Их воплощением и стал годы спустя Ян Гус, воспевавший моральную стойкость и смело критиковавший церковные нарушения. Его назначили исповедником 33-летней Софии примерно в 1409-м. Помимо личных встреч с духовником, королева регулярно посещала Вифлеемскую часовню, внимала проповедям магистра Яна. София была очарована умом, честностью, красноречием оратора и стала самой влиятельной его защитницей при дворе, за что получила у историков и хронистов прозвище «гуситская королева». Когда папа римский отлучил Гуса от церкви, София уговаривала мужа отправлять письма в его защиту. И Гус дорожил сердечной королевской дружбой. Даже сидя в заключении перед казнью, он находил силы составлять ободряющие послания в Прагу, называя Софию своей «милостивой королевой». Кончина Гуса стала для Софии личной трагедией. Она была буквально убита горем и пыталась поддерживать гуситов и после смерти их духовного лидера. Ничего хорошего это не принесло: папа римский пригрозил инквизиторским процессом. София согласилась на трагический компромисс: ради сохранения жизни и короны отреклась от гуситских идей. Тем самым — избежала костра, но, когда в Чехии разгорелись гуситские войны, оказалась между двух огней: католики все равно считали королеву опасной еретичкой, а радикальные реформаторы церкви упрекали в предательстве. Так устроена жизнь: и те и другие были по-своему правы. Остаток дней София провела в тоске и тревоге: в 1419 году после смерти мужа она бежала в Пожонь (нынешняя Братислава), где нашла убежище у короля Венгрии. Там София Баварская и умерла еще через десятилетие, вознося молитвы Господу и вспоминая своего исповедника, который оставался для нее символом вселенского милосердия и — как знать? — может быть, не только пылкой небесной, но и вполне земной любви.    

Ян Гус был рукоположен в священники (а значит, автоматически принял обет безбрачия) примерно в возрасте 30 лет, окончив долгие штудии на факультете свободных искусств Карлова университета и уже будучи преподавателем. Карлов, как и сейчас, равнялся на Оксфорд и Сорбонну. Свободных искусств в то время насчитывали семь, для бакалавриата требовалось освоить так называемый trivium (грамматика, риторика, логика), а в магистратуре — quadrivium (арифметика, геометрия, астрономия, музыка), обучение велось всегда на латыни. Artes liberales считался базовым факультетом, его оканчивали в первую очередь; правовой, медицинский и особенно теологический предлагали более сложную программу.

Об отношениях Яна Гуса с женщинами в его теоретически веселые студенческие годы мы ничего не знаем, но это не значит, что таких отношений не было вообще. Современники, впрочем, отмечали, что в юности он был чрезвычайно застенчив и робок, избегал мимолетных увлечений, вероятно, это помогало полностью сосредоточиться на учебе и религии. Как полагают, 14 или 15-летний Ян Гус, выходец из бедной семьи, приехал в Прагу из южночешского городка Гусинец (отсюда и обычная для средневековой Европы фамилия-прозвище Jan Hus z Husince). Сколь бы странным это сейчас ни казалось, прилежный вообще-то Гус не входил в число лучших студентов, его рейтинг при соискании степени бакалавра в 1393 году (так совпало: в год мученического подвига Яна Непомуцкого) оказался десятым из 22 выпускников. Затем академические показатели улучшились: через три года Гус отлично сдал экзамены на степень магистра, через пять стал деканом своего бывшего факультета. Приступил он и к высшему богословскому обучению, в 1407 году защитив степень бакалавра теологии. Дважды (в разных обстоятельствах) его избирали на пост ректора, в общей сложности он руководил Карловым университетом три семестра.

Развивая в поздних трудах тему прегрешений своей молодости, Гус не включил в их список увлечение женщинами или хмельными пирушками, но счел нужным раскаяться в том, что слишком часто покупал дорогую одежду и слишком много внимания уделял шахматам. В Средние века теологи порицали эту интеллектуальную игру, поскольку считалось, что шахматы провоцируют азарт, отнимают время у молитвы и размышлений на возвышенные темы, а также могут предоставлять неправедный источник дохода. Гус корил себя за тщеславие и желание победить соперника.

Духовный сан давал каноническое право совершать таинства и читать проповеди. Молодой священник быстро обратил на себя внимание: его речи отличались безупречной профессорской логикой, редкой искренностью, горячей страстью, заботой о прихожанах. Ораторский талант Гуса был очевиден, кроме прочего, в отличие от многих других выступавших с кафедры, он обладал четкой дикцией и хорошо чувствовал аудиторию. Уже в 1402 году Гус занял престижную должность главного проповедника пражской часовни Святых Младенцев Вифлеемских, предназначенной для духовных наставлений на чешском языке. Гус получил отличную трибуну для пропаганды своих идей, современный зал почти на три тысячи человек, куда стремились попасть и бедняк, и студент, и солдат, и торговец, и шляхтич. И даже королева. Знатные чешские дамы, жены и дочери уважаемых людей (историки даже составили поименной список), вообще проникались к Гусу симпатиями, образовав своего рода кружок его поклонниц, тоже исключительно духовного толка. Сейчас их назвали бы groupies. Один из сюжетов прославленного цикла монументальной живописи Альфонса Мухи — «Славянская эпопея»: гигантское полотно «Магистр Ян Гус проповедует в Вифлеемской часовне» вместило и королеву Софию под балдахином, и придворных дам (позировала в том числе жена художника Марушка), и одноглазого воеводу Яна Жижку, ну и простой народ, конечно.

В Вифлеемской часовне (историки Праги ведут название от древнееврейского בית לחם, «дом хлеба», в смысле духовной пищи) Гус активно проработал 11 лет, произнес более трех тысяч проповедей, снискал себе широкую благодарную аудиторию. Стены просторной часовни расписали цитатами из его трактата De sex erroribus (не то, что можно подумать, название переводится как «О шести заблуждениях»). Кстати, чтобы разобрать начертанное на стенах, интересующимся нужно было, во-первых, знать латынь, а во-вторых, обладать хорошим зрением: цитаты представляли собой сплошные куски выполненного готическим шрифтом строк на 15–20 текста.

Проповеди Гуса произвели международный культурный взрыв и принесли священнику славу рок-звезды. Зерна упали в благодатную почву. Прага в эпоху позднего Средневековья входила в первую десятку самых больших европейских городов (постоянное население составляло не менее 40 тысяч человек), благодаря наследию Карла IV была центром Священной Римской империи и одной из религиозных столиц, к каждой обедне здесь звонили колокола не менее чем сотни храмов. Но в их набате звучали тревожные ноты: в конце XIV — начале XV века католический мир переживал глубочайший кризис. Церковью управляли одновременно два или даже три папы, причем каждый предавал анафеме соперников. Финансовая система Ватикана превратилась в машину по выкачиванию денег из прихожан, епископы и кардиналы жили в кричащей роскоши и блуде, нарушая все до единой Божьи заповеди, и эти грехи были несравнимо серьезнее шахматного баловства Гуса. На что проповедник, собственно, прямо своим коллегам и указывал: «…Вспомните пример Христа: „Вот я хожу в рубище, священники же веселятся в одеянии пурпурном. Я в смертной борьбе истекаю кровавым потом — они же в роскошнейших банях забавляются. Я ночь провожу, опозоренный и оплеванный, они же в пирах, наслаждениях и пьянстве“» (из выступления на синодальном соборе духовенства в 1405 году). Европа страдала от опустошительных эпидемий чумы, не прекращались войны. В народе это воспринималось как кара Божья, пастве требовалась недорогая, понятная, справедливая церковь. Главные ее догматы сформулировал этот красноречивый чешский парень в сутане. Призывы Гуса судить о человеке по моральным качествам, а не по богатству и происхождению вызвали невероятный отклик и приобрели общеевропейский масштаб.

Иногда популярному проповеднику приходилось выполнять деликатные, так сказать, поручения. Летом 1404 года карательное войско пражского архиепископа Збынека Зайица из Хазембурга (по первой своей профессии этот священнослужитель был, говоря современным языком, кадровым военным) по королевскому приказу разгромило банду рыцаря-разбойника Яна Зоула из Остршедка. Этот Ян Зоул жестоко грабил купцов на дорогах к югу от Праги и годами терроризировал бенешовскую округу. Полсотни участников банды пленили и приговорили к смерти. В середине июля при огромном стечении зевак состоялась едва ли не самая массовая казнь в средневековой истории Чехии. Главное городское лобное место (ныне на его месте на склоне холма Витков находится Музей армии) надстроили, чтобы на длинных общих балках одновременно повесить всех до единого участников банды. Для Зоула приготовили железный крюк, на котором тело несчастного, по правилам эпохи и в назидание всем вокруг, провисело еще несколько лет. Яну Гусу доверили сопроводить осужденных на эшафот и совершить у помоста viaticum, ритуал последнего напутствия. Городские хроники зафиксировали, что ему удалось склонить к покаянию даже ожесточившегося Яна Зоула. Перед тем как на его шее затянулась петля, разбойник повернулся к толпе и крикнул: «Святая община, прошу вас, молите за меня Господа Бога!»

Некоторые биографы Гуса полагают: такого рода события развивали в нем мессианское самосознание, укрепляя веру в преображающую силу проповеди, в ту самую силу, что способна спасать души тех, в ком церковь видит только пропащих грешников. Милосердие к падшим в эту гуманистическую концепцию в качестве системообразующего элемента не входило: нравы позднего средневековья, которым следовал и Ян Гус, предполагали следование принципу «око за око, зуб за зуб». Другая сторона профессиональной деятельности священника выглядела охранительной борьбой за чистоту веры, Гуса включали в состав церковных комиссий по верификации божественных чудес. В 1405 году он расследовал факты появления свежей крови Христа на просфорах в немецком городке Вильснак. Там приключилась такая история: на месте сгоревшего в 1383 году храма обнаружились невредимыми три якобы кровоточившие гостии. В Вильснак нашли путь тысячи паломников, местное духовенство получало значительные доходы. В трактате De sanguine Christi glorificato Гус обосновал тезис о том, что после Воскресения вся кровь Христа полностью воссоединилась с его телом, значит, новых капель нигде проявляться уже не могло. Архиепископ не подтвердил чуда, однако местные священники проигнорировали его решение, Вильснак оставался популярным центром паломничества. Вместо сгоревшего храма в городе со временем построили новый, Чудотворной Крови Святого Николая, а Гусу трактат припомнили, обвинив в подрыве авторитета церкви.

Основу духовных исканий Яна Гуса составила апология Джона Уиклифа (ок. 1320–1384). Этот английский doctor evangelicus активно пропагандировал в Оксфорде идею возвращения церкви к ее апостольской бедности. Гус разделял мнение о том, что главой сообщества верующих является Иисус Христос, а не папа римский, что Библия есть единственный авторитет в делах веры, стоящий выше любых церковных указов. Пражский проповедник, следовавший путем Уиклифа и, как считают современные исследователи, не выдвинувший оригинальной идейной платформы, интерпретировал этот постулат так: «Нужно слушать Бога внимательнее, чем человека». Если правитель, епископ или любой богатый человек живет во грехе, его владение имуществом становится незаконным перед Богом, убеждал паству Уиклиф, а за ним и Гус (концепция «праведного владения», de civili dominio). Отрицание автоматической «божественности» папы и иных церковных генералов объясняет и то обстоятельство, что чешское реформаторство довольно долго находило поддержку при дворе короля: светская власть получала новые аргументы в соперничестве с клиром. В целом философскую концепцию Уиклифа сейчас, возможно, сочли бы социальным популизмом, но ведь в понятном обращении к самому обычному человеку и состоит миссия церкви. Гус успешно овладел этим искусством, соединив навыки проповедника и преподавателя.

Университетская образовательная программа 600 лет назад во многом состояла из всяческого изучения наследия Аристотеля и интерпретаций главного богословского учебника европейского Средневековья, труда итало-французского схоласта Петра (Пьера) Ломбардского «Четыре книги сентенций». Старшие коллеги Гуса — называют имена Станислава из Зноймо и Штепана из Палеча (в русскоязычной традиции обычно Степан Палеч) — добавили в учебный курс логики лекции (lectio) и дискуссии (disputatio) по трудам Уиклифа. Интересно, почему именно его? Это имя стало известно в Праге в том числе в результате успешного династического брака: в 1382 году благочестивая принцесса Анна Чешская, сестра Вацлава IV, вышла замуж за английского короля Ричарда II. Связи между двумя странами оживились, завязались и студенческие обмены. Карлов университет командировал в Оксфорд своего представителя (скорее всего, им был младший друг и соратник Гуса Иероним Пражский), который сделал списки с работ Уиклифа. Гус тоже скопировал некоторые уиклифовы работы (весьма объемные, один трактат, например, занимает 267 страниц формата 22,5×14,5 см, по крайней мере на месяц беспрестанного кропотливого чистописания). Вероятно, он не мог себе позволить оплатить услуги мастерской переписчиков. Часть этих рукописей сохранилась, и историки с энтузиазмом изучают сделанные Гусом заметки на полях, на чешском языке черными чернилами. Кстати, честные биографы (сошлюсь на исследования Франтишка Шмахела), в отличие от сторонников патриотической историографии, не считают Гуса таким уж крупным философом. Умение Гуса, пишет Шмахел, — в яркой проповеди, в эрудиции преподавателя, в административных способностях. И конечно, в образцовых чешскости и моральной стойкости.

Среди причин, по которым учение Уиклифа нашло отклик в среде средневековой студенческой молодежи, просматриваются и политические резоны. В Карловом университете (так же, как в Париже и Болонье) профессура и учащиеся объединялись в землячества-корпорации (nationes) по национально-территориальному принципу, с самоуправлением, своими общежитиями, кассами, архивами, больницами. В Праге таких «наций» организовали четыре: Bohemica включала уроженцев Чешских земель и Венгрии; Polonica — выходцев из Польши, Пруссии и католических восточных территорий (современные Литва, Беларусь, Украина), были также германо-скандинавско-балтийские Bavarica и Saxonica. Экономика пражского Нове-Места в ту пору базировалась на обслуживании потребностей и интересов преимущественно немецкоязычных землячеств (помимо прочего, они были еще и побогаче чешского), поставлявших клиентуру и лавочникам, и ремесленникам, и прачкам, и кабатчикам, и проституткам.  

Немецкий патрициат занимал доминирующие позиции в политике, экономике, общественной и религиозной жизни, и это вызывало растущее сопротивление чехов. В Чехии вообще и в Карловом университете в частности росло национальное напряжение. В образованной среде звучали призывы становиться «головой, а не хвостом в собственной стране». Товарищ Гуса Иероним Пражский, в кругах современных богословов получивший известность как «философ-нонконформист», пересчитал главные атрибуты чешской идентичности: родина (patria), язык (lingua), происхождение (sanguis), вера (fides). Понятно, что для таких людей особой ковки требовались «особые права», которые свели бы на нет их неравенство с немцами. В университете же «чешская нация» оставалась в меньшинстве при любых спорах, в вечном соотношении «один к трем».

Ян Гус, в чем уверены его внимательные биографы (сошлюсь на Павлину Рыхтерову), обладал природными лидерскими качествами и сильной харизмой проповедника, однако в вожди чешской реформации его вывела и быстро обострявшаяся политическая ситуация тоже. Религиозные воззрения Гуса становились радикальнее, в силу целого ряда обстоятельств он оказался во главе лобби, убедившего короля Вацлава изменить пропорцию, чтобы голоса университетских корпораций учитывались точно наоборот. В знак протеста сотни немецкоязычных преподавателей и студентов (некоторые историки говорят о тысячах, я опираюсь на более скромные оценки чешских специалистов по Гусу) покинули Карлов университет, перебравшись, например, в Лейпциг. В Праге, терявшей столичный университетский лоск, осталась примерно четверть учащихся. С академической точки зрения увлечение Гуса и его последователей Уиклифом выглядело как бунт против сложившейся системы высшего образования. И по этим причинам тоже чешские и немецкие профессора относили себя к разным философским школам. Богословский реализм Уиклифа удачно «ложился» в концепцию свободного политического самоопределения средневекового чешского народа, что добавило красок картине национальных раздоров. 

Католическая церковь жестко отреагировала на распространение ереси Уиклифа и ее отзвуки в проповедях Гуса. Папа римский Григорий XI еще при жизни Уиклифа называл его «мастером ошибок» (зато столетиями позже Уиклифа удостоили поэтического титула «утренней звезды Реформации», так сказать «предвестника рассвета»). В 1409 году архиепископ Пражский Збынек Зайиц, прежде покровительствовавший Гусу и его проповедям, добился папской буллы об уничтожении трудов английского теолога. Во исполнение указа в Праге под звон колоколов торжественно спалили две сотни уиклифовых рукописей. Гус обжаловал это решение в церковном суде, тем самым открыв растянувшуюся на целое пятилетие сложную тяжбу, а завершилась она самым трагическим для истца образом — очищением в огне. Пока же Гусу запретили проповедовать в Вифлеемской часовне, он не подчинился, тогда римская курия обвинила в вероотступничестве и его.

Конфликт еще сильнее обострился в 1412-м, когда Гус резко осудил как порочный способ обогащения продажу индульгенций, фактически поставив под сомнение право папы командовать католической церковью, в том числе отпускать грехи за деньги. Вацлав IV, до поры благоволивший чешским реформаторам, на этот раз соблазнился на обещание Иоанна XXIII передать казне часть средств от продажи индульгенций, и поддержал решение папы. Протест Гуса превратил его из полезного критика недостатков духовенства во врага двора, подрывающего систему государственных доходов. Раскололся и университет: большая часть профессуры испугалась гнева короля и папы, оставив Гуса без академической поддержки.

Испытание оказалось слишком суровым даже для таких проверенных союзников Гуса, как Штепан из Палеча. Их дороги навсегда разошлись, Гус отреагировал на ситуацию одной из самых известных своих сентенций, обыгрывавшей знаменитый античный афоризм про Платона: «Друг Палеч, подруга истина. Если я должен сделать выбор, то отдаю предпочтение священной истине». В лобовом романтическом прочтении чешской истории Штепан — подлый предатель, но беспристрастное изучение обстоятельств случившегося позволяет сделать вывод о том, что друзей и союзников развел самый принципиальный, может быть, на свете вопрос — об отношении к истинной вере и любви к Господу. Здесь кроется настоящая философская драма, ведь Гус выступал против самих основ тогдашнего церковного понимания бытия. Да, прекрасный оратор мог убедить толпу полуграмотных прихожан, но не всегда обладал силой изменить воззрения профессионалов. Если Ян Гус из Гусинца исповедовал концепцию небесной «невидимой церкви» с Христом во главе, то Штепан из Палеча защищал иерархическую, земную структуру спасения. Разрушить авторитет папы для Палеча означало отправить на дно сам корабль веры, обрекая христиан на вечные муки.

Возвышенный спор возымел самые прозаические последствия. Иоанн XXIII провозгласил так называемую большую анафему (excommunicatio maior, полное отлучение от церкви): верующим отныне не разрешалось давать Гусу пищу, воду и кров. На Прагу наложили интердикт, парализовавший ежедневную духовную жизнь: ввели запрет на отпевание, крещение, венчание. Между церковными функционерами и чешской королевской парой, Вацлавом и Софией, завязалась довольно активная корреспонденция: монаршая чета пусть осторожно, но пока все еще выступала на стороне гонимого. Каждый со своей мотивацией: Вацлав IV пекся прежде всего об устойчивости светской власти, София Баварская в первую очередь сопереживала духовному наставнику.

Чтобы избавить горожан от бойкота церкви, Гус покинул Прагу и удалился в более-менее родные края, на юг от чешской столицы, под покровительство сочувствовавшей его взглядам местной шляхты. В замке Кози-Градек неподалеку от Сезимова-Усти и позже в замке Краковец в окрестностях Раковника (оба дошли до наших дней в виде живописных руин) Гус отдался эпистолярному творчеству, кодифицировав свои устные выступления в несколько десятков трактатов, главным из которых считают De Ecclesia, «О церкви». Полностью его литературное наследие составляет, если я верно посчитал, 83 теологических труда, но не все они посвящены сугубо религиозным вопросам. Для жителей Чехии, да и для жителей соседних с ней стран, особую важность имеет трактат «О богемской орфографии», Orthographia bohemica (1406–1412), первый документ, в котором предложена системная реформа правописания славянского языка с использованием латинской графики. Гус предложил принцип «один звук — одна буква», избавив алфавит от всяких cz, sz, rsz, а также придумал диакритические знаки: точку над согласной, из которой теперь получилась птичка-háček; продлевающий долготу звука «острый акцент» (прообраз нынешней косой черточки, известной как čárka, а в трактате она названа «тонким прутиком»). Эта важная языковедческая работа четыре столетия считалась утраченной, но в 1826 году в одной провинциальной библиотеке случайно обнаружилась сделанная кем-то из последователей гуситского вождя копия. Оригинал, кстати, Гус выполнил на латинском языке.  

Общение с паствой Гус перенес на открытый воздух, на сельские рынки и зеленые лужайки, превратив природу в первозданный храм. Так закладывался фундамент будущего широкого гуситского движения и так рождался главный, пожалуй, чешский патриотический миф. Не случайно излюбленная тема здешней романтической живописи — выступление Проповедника под липой, древним символом славянской взаимности, в противовес «немецкому» дубу. Примерно вот так Иисус Христос читал Нагорную проповедь, так святой Франциск обращался к птицам словно к равным братьям и сестрам, призывая благодарить Бога за все дары его. Усилиями художников, писателей, философов, историков во второй половине XIX века, в пору формирования современной чешской политической нации, сложился культ Яна Гуса, который в зависимости от потребностей момента выступал и просто как одинокий герой, и как церковный либерал, и как передовой европейский модернист, и как провозвестник национальной идеи, и как социальный революционер, и как первый демократ, и даже как первый коммунист. Система взглядов и поступков пражского проповедника и теперь считается главным выражением национального духа, хотя, оценивая итоги первой половины чешского XV века, историки вспоминают не только победы: страна была разорена войнами и оказалась в международной изоляции.

Гуситская церковь, опирающаяся на заветы своего Учителя и отбирающая, как считают ее последователи, все лучшее из опыта каждой христианской конфессии, остается крупнейшим традиционным религиозным течением Чехии. Памятники Гусу — большие и маленькие, старые и новые, красивые и не очень — имеются примерно в сотне чешских городов, а там, где не установлен еще памятник, найдутся названные именем магистра Яна улица или площадь (таковых не менее четырех сотен). Создателю Чехословакии Томашу Гарригу Масарику принадлежит формула «Гуситство — наша программа», а сокращенная цитата из тюремного письма Гуса пражским товарищам («Держитесь правды, которая побеждает все и сила которой вечна») избрана в качестве государственного девиза и красуется на президентском штандарте: Pravda vítězí. Современные историки (упомяну Мартина Хадиму или авторов монументальной монографии 2014 года «Гуситское столетие»), впрочем, не устают повторять: реальный Ян Гус, средневековый глубоко верующий католический теолог, имел мало общего со всеми этими плакатными образами. 

Вероятно, о столь громкой посмертной славе Ян Гус, которого при жизни-то объявили еретиком, и не помышлял. Важным этапом борьбы Святого престола с гуситской ересью стал открывшийся осенью 1414 года в городе Констанце церковный собор. Собор был созван папой Иоанном XXIII по инициативе короля Германии и Венгрии Сигизмунда Люксембургского, младшего единокровного брата Вацлава IV, чтобы преодолеть Великий западный раскол и устранить троепапие (звучит смешно, но так уж сложилась ситуация). Гус получил приглашение прибыть в Констанц для участия в богословском диспуте, где, как казалось, он мог лично защитить свои взгляды перед интеллектуальной элитой Европы. Историки полагают: проповедник надеялся на открытую дискуссию, к которой тщательно и системно готовился, в то же время ясно осознавая, что машина инквизиции не знает пощады. Своему любимому ученику Мартину из Волине, есть такой городок на юге Чехии, Гус оставил завещание, для прочтения только в случае самой трагической развязки. Этот любопытный документ содержит полезные нравоучительные советы: остерегаться женщин, критически относиться к их заверениям при исповедях, не нанимать молодых кухарок (вероятно, Гус нащупал слабое место своего подопечного). Мартин также получил инструкции не повторять ошибок молодости самого автора письма: не поддаваться искусу гордыни, не увлекаться азартными играми, особо не модничать. Гус также отдал конкретные распоряжения, кому именно передать свои церковные облачения. Большую часть рукописной библиотеки он захватил в дорогу; никакого другого имущества проповедник и не нажил.            

Гус почти что месяц добирался из Богемии в Констанц, к берегам Боденского озера, в сопровождении двух чешских шляхтичей с челядью. В его обозе следовал и недавний выпускник Карлова университета Петр из Младоньовиц, служивший писарем у рыцаря Яна Кепки из Хлума. Бакалавр Петр оставил подробные записки о суде над Гусом и его мученичестве, на латыни констанцкий дневник называется Relatio de magistri Joannis Hus causa. Этот правдивый рассказ на две с половиной сотни страниц — главный источник наших знаний о последних месяцах земной жизни пражского проповедника. Петр из Младоньовиц свидетельствует: Гус приехал в Констанц не воевать, а убеждать, пребывая в уверенности, что сможет с Библией в руках доказать истинность своих взглядов. Но плодотворного схоластического спора не случилось. Вначале, согласно процедуре, Гус письменно отвечал на претензии, выдвинутые против него, комиссии прелатов во главе с ректором Сорбонны кардиналом Пьером д’Айи. Через полгода наново сформированный церковный суд провел по делу о вероотступничестве Гуса три публичных заседания. Подсудимому фактически не давали говорить, а если он все-таки говорил, то никто его особенно не слушал. «Когда Гус хотел отвечать, его перекрикивали, когда он хотел прояснить свою позицию, от него требовали, чтобы он прекращал мудрствовать и отвечал только „да“ или „нет“, — свидетельствовал Петр из Младоньовиц, — а когда отмалчивался, ему и это ставили в вину». Среди свидетелей обвинения видную роль играл Штепан из Палеча, проводивший личный крестовый поход против бывшего единомышленника. 7 июня 1415 года, в день вторых слушаний в помещении трапезной монастыря францисканцев-миноритов, на Земле наблюдалось полное солнечное затмение, добавившее мистического драматизма происходившему в Констанце. Солнце погибло к полудню; сами силы небесные оплакивали магистра, указывая, что «свет истины гаснет». Но отцы церкви прокляли идеи Джона Уиклифа; Яну Гусу (а вослед и сохранявшему ему верность Иерониму Пражскому) уготовили очищение огнем.

Заступничество чешской, моравской и польской шляхты, на земельных сеймах составивших петиции в защиту Гуса, не принесло результата. Собор осудил тезисы чешского проповедника, в основном взятые из трактата De Ecclesia, содержавшего призывы вернуться к догматам раннего христианства. Осудил не потому, что Гус не верил в Бога, а потому, что отрицал абсолютное право земных наместников Господа управлять умами, жизнями и имуществом верующих. Король Сигизмунд, следивший за процессом, который был для него важен, но не важнее восстановления единства церкви, до поры до времени пытался спасти несчастного, предлагая ему мягкую формулировку раскаяния: «Отрекаюсь от того, что мне приписывают, даже если я этого не говорил». Гус продемонстрировал непоколебимость характера — более того, выразил надежду, что душа его будет покоиться вместе с душой Уиклифа. 6 июля 1415 года огласили приговор, с подсудимого сорвали церковное облачение и напялили ему на голову бумажный колпак, изрисованный чертиками. Изображения такого колпака стали потом одним из главных символов гуситской религии. Король Сигизмунд не воспользовался правом вето; он мог отменить смертный приговор, но, решая политические задачи, допустил казнь. Вероятно, именно так и выглядит образцовая история борьбы иерархической структуры с инакомыслием.

Важно вот на что обратить внимание: Гус сознательно предпочел гибель ложному раскаянию. Приговор, как пишет Петр из Младоньовиц, осужденный прокомментировал такими словами: «В истине, которую я проповедовал… радостно умру». Решайте сами, был ли этот человек отрицавшим разумный прагматизм идейным фанатиком или его привел на костер категорический императив, высший моральный принцип. И существует ли вообще радостная смерть?

Улица Святого Павла, где сразу после прибытия в Констанц Ян Гус — меньше чем на месяц — разместился в доме почтенной вдовы Фиды Пфистер, двести лет назад переименована в Гусенштрассе. На стене Hus-House мемориальная доска, а в доме скромный музей, а в музее в качестве основного экспоната окованная железом массивная дверь кельи местного монастыря, служившей зимой 1414–1415 годов тюрьмой для непокорного узника. На озерный Доминиканский остров севернее городской пристани Гуса упрятали по приказу Иоанна XXIII, которому вскоре — ради мира в церкви! — предстояло болезненное отречение. Пребывание в сырой башне оказалось малоприятным, Гус разболелся, биографы выяснили, что лекарю даже пришлось ставить заключенному клистир. Сожгли Чешского Мученика в полукилометре от городских стен. Видный пражский историк Ян Рыхлик в этой связи поправляет патриотического композитора Карела Туму, сочинившего в 1869 году песню «Пылал костер на рейнском берегу», ставшую невероятно популярной в пору чешского национального возрождения: до реки было далековато. Однако все комментаторы сходятся в том, что выбросили пепел в воды Рейна. Примерно на месте казни в 1862 году установили высвобожденный из земли при строительстве железной дороги внушительный темный валун, «Гусов камень».

На Доминиканском острове теперь принимает богатых гостей Inselhotel с рестораном традиционной немецкой кухни, пивным садом и баром Zeppelin, названным в честь изобретателя дирижаблей Фердинанда Цеппелина. В крытой гостиничной галерее имеются настенные фрески со сценами духовного подвига Гуса. Есть в отеле Jan Hus Turmsuite, «башенный люкс» Яна Гуса, от 550 до 900 евро за ночь в зависимости от сезона, летом дороже всего. Хороша приманка для туристов! Заключение Яна Гуса было лишь кратким мигом монастырской истории, прервавшейся в конце XVIII века. Тогда здание передали женевским предпринимателям, а те организовали в святых стенах суконную фабрику. Из семьи фабрикантов происходила мать графа Цеппелина, он здесь и родился, так вот сошлось.

Случаются же в истории нелепые совпадения.

Страшный Слепец

Снова пишу о человеке, внешность которого осталась загадкой: при жизни Яна Жижки не было сделано ни одного детального описания того, как он выглядел. Традиционный образ сурового усатого воина с повязкой на глазу, с булавой в руке формировался по поздним живописным изображениям (начиная с XVI века), кинематографу и знаменитым теперь на всю Чехию огромным памятникам. Из того немногого, что доподлинно известно: Жижка имел массивную нижнюю челюсть, волевой подбородок, короткую седеющую бороду и усы. У него были густые брови и выраженные надбровные дуги. К концу жизни кривой военачальник лишился и второго глаза, став полностью слепым, что не мешало ему командовать полками.

Одна из глав посвященной Жижке книги историка из города Табор Зденека Выбирала называется «Революционный воевода». Чешская политическая мысль неоднократно использовала обновленческий потенциал гуситского движения, представляя его активистов как борцов за все славянское против всего немецкого, либо — особенно этим грешили исследователи-марксисты — как борцов за права бедняцкого люда против всяческих толстосумов. Реальная картина, конечно, была куда более сложной, в основе гуситского процесса лежали в первую и во вторую очередь вопросы церковной реформации и христианской морали. Жижка, выходец из южночешской мелкопоместной семьи, к началу гуситских войн уже накопил обширный опыт и придворного служащего, и наемного воина, и даже бандита с большой дороги, рыцаря-разбойника. Примерно таким персонажам давал предсмертное напутствие у пражского эшафота магистр Ян Гус. И вот примерно в районе 60-летнего юбилея Жижка окончательно переделался и встал на «правильную» сторону чешской истории, не изменив, впрочем, главных черт характера: тактической мудрости, военной хитрости и жестокости к врагам, кем бы они ни были. Противники прозвали его Страшным Слепцом. Боялись.

В местечке Троцнов неподалеку от Ческих-Будейовиц сохранился хладный каменный периметр, его принято считать фундаментом родового владения семьи Жижки (вероятно, точнее называть это владение сельским двором). Легенда гласит, что Жижка появился на свет примерно в 1360 году у подножья или даже в дупле дуба — так сложились обстоятельства, и это якобы определило невиданную силу и стойкость полководца. Зрение на один глаз — на каких-то художественных изображениях воеводы повязка закрывает его правый, а на других левый глаз — он потерял в детстве или в ранней юности, в 10–12 (по другим данным, в 18) лет, в результате бытовой травмы или при неловком упражнении с оружием. Рубящий удар, как позже установили антропологи, сместил левую глазницу на три сантиметра вниз и искривил нос, лицо осталось ассиметричным. В семье имелись также младший брат Ярослав (стал соратником Жижки, погиб в 1428 году при осаде крепости Бехине) и тоже младшая сестра Анежка, она ушла в монастырь клариссинок в Чешски-Крумлове или, по другим данным, просто жила при церкви. Юной девушкой Анежка якобы стала жертвой соблазнителя-священника, которому Janco monoculus сурово, как велели обычаи времени, отомстил: повесил злодея на оконной раме, продемонстрировав силу братской любви.

Несколько подростковых лет Жижка провел при дворе короля Вацлава IV, вероятно на пажеской службе, выполняя мелкие поручения монарха и обязанности телохранителя, однако в 1378 или 1380 году вернулся домой и приступил к управлению небогатым имением. Хозяйственные дела в Троцнове шли неважно, и молодой хозяин, оставшись безземельным из-за долгов и не имея постоянных источников дохода, сначала редко, а потом все чаще и чаще стал принимать участие в разного рода полукриминальных силовых операциях. В ту пору власть Вацлава IV на юге Чехии и в чешско-моравском пограничье была неустойчивой. В краях, где проживал Жижка, за влияние с королем успешно соперничали местные магнаты, в первую очередь семья Рожмберков. Вакуум власти приводил к стычкам между дружинами враждовавших баронов. Эти отряды зачастую представляли собой банды, собранные из наемников или бедных дворян с челядью. Таким шляхтичем-раубриттером стал и Жижка, который по каким-то соображениям (это могло быть нанесенное ему оскорбление или другие причины, но главная, похоже, в безденежье) открыл частную войну против Рожмберков и города Будейовице.

Средневековая законодательная система давала феодалам право силой отстаивать свои интересы, мстить за обиды и возвращать утраченное имущество. Параллельно отряд Жижки занимался грабежами торговцев на лесных дорогах, изъятием чужой собственности, поджогами деревень. К 1408 году (Ян Гус как раз тогда получил академическую степень бакалавра теологии и вовсю конфликтовал с немецкими профессорами из-за толкований учения Уиклифа) ситуация в южном крае стабилизировалась, Вацлав IV и Йиндржих III Рожмберк договорились прекратить вражду. Как полагают, после заступничества в Праге кого-то из влиятельных покровителей Жижка получил прощение от короля, избежав ответственности за свои незаконные деяния и использовав шанс вернуться ко двору. Не в качестве генерала или маршала, он был всего лишь одним из сотен служащих: сначала королевским привратником, а потом, вероятно, оруженосцем королевы Софии, вместе с которой Жижка внимал проповедям Яна Гуса.

Современные исследователи гуситского движения лишь оценочно указывают, как долго длился «разбойничий» этап биографии Жижки. Франтишек Шмахел и Зденек Выбирал пишут примерно о пяти-шести годах; так или иначе получается, что значительный, чуть ли не четвертьвековой период жижкинской жизни, включая обстоятельства обоих его не слишком продолжительных браков, скрыт туманом. У историков патриотической школы, начиная с Франтишека Палацкого, по понятным причинам не было стимула очень уж старательно рассеивать этот туман, их куда больше интересовали события заключительного, бравурного аккорда биографии чешского героя, связанного с защитой славянского интереса в борьбе против чужеземных поработителей. Триумф в Праге отсчитывали начиная со славного мига Грюнвальдской битвы 1410 года.

Многие из участвовавших в чешских междоусобицах воинов не остались без ратного занятия: Жижка, как и многие его товарищи, присоединился к хоругви Святого Георгия, совершившей поход на войну в Польшу под командованием другого видного в прошлом бандита, Яна Сокола из Ламберка. Строгих документальных подтверждений участия Жижки в Грюнвальдском сражении нет, но очень вероятно, что без него на поле брани не обошлось. Лидер польской школы исторической живописи Ян Матейко, автор масштабного батального полотна (1878), изобразил Жижку в разгар Грюнвальдской битвы в числе главных лиц сражения, рядом с великим магистром Тевтонского ордена Ульрихом фон Юнгингеном (он погиб в бою), литовским князем Витовтом и популярным польским рыцарем Яном Завишей. Сказался и будущий полководческий авторитет Жижки, и то обстоятельство, что и для Матейко всеславянский характер сопротивления немцам оказался важнее правды о прошлом. Так или иначе, чешский воин если и участвовал в грюнвальдском деле, то не только по идейным соображениям (предположим, они все-таки имелись), но и как заинтересованный в гонорарах кондотьер. Война по соседству пригодилась вчерашним раубриттерам, направив их усилия в полезное для государства русло, а заодно и подсушив изрядно подмоченную репутацию.

Еще меньше историки уверены в том, что наемник Жижка отметился в другом важном сражении эпохи, кровавом эпизоде Столетней войны — битве при Азенкуре в 1415 году, где якобы снова оказался на стороне победителей, войска английского короля Генриха V. Предполагаемое участие в этом сражении (факт зарегистрирован в западноевропейских источниках) благожелательно настроенные к своему герою биографы считают причиной, по которой Жижка не подписал адресованное собору в Констанце протестное письмо чешских и моравских дворян. 452 шляхтича тогда выразили возмущение казнью Яна Гуса, назвав его праведным, благочестивым и истинно католическим проповедником, безвинно пострадавшим по навету врагов. Жижки якобы не было в те дни в Чехии, вот он и не скрепил заявление родовой восковой печатью. Могло случиться и по-другому: присоединиться к протесту мешали недостаточно высокий дворянский статус или обязательства службы при дворе.

Вернувшись из польского похода, Жижка купил на заработанные (и также награбленные?) средства дом в Праге, на улице На Пршикопех. Этот дом через пару лет пришлось продать и приобрести жилье поскромнее на Бенедиктской (теперь Кралодворска) улице, поскольку потребовались средства на приданое единственной дочери, предположительно по имени Анна, она выходила замуж за рыцаря Йиндржиха из Дубы. После смерти Жижки этот Йиндржих на некоторое время взял под управление Калих  (kalich, чеш. «чаша») — укрепленную резиденцию, построенную воеводой на северо-западе Чехии. Анна, вероятно, была дочерью Жижки и его первой или второй супруги. Избранницы Жижки оказались тезками (Катержина из Чержейова и просто Катержина); обе умерли молодыми; обе, как полагают, от заразных болезней, чумы, оспы или тифа. Первая Катержина упомянута в купчей 1384 года о продаже ее приданого, вероятно посмертной. О второй супруге, скончавшейся в начале 1400-х, известно из поминальной книги, в которой Жижка записан как «двукратный вдовец». Монахи молились за упокой сразу трех грешных душ, имена стояли в церковном перечне рядом.

Так что о браках Жижки, как и о его возможных романтических устремлениях, не известно почти ничего: военно-полевая жизнь определялась отнюдь не семейными интересами, да и какие письменные свидетельства могли остаться после относительно простых смертных, кроме вот разве что купчих да церковных упоминаний? В отличие от Яна Гуса, Жижка не был писателем, хотя, вероятно, однажды лично составил устав своего партизанского воинства. Он был солдатом. Пески времени и политические потребности разных эпох высушили образ Жижки, лишив его человеческих качеств и превратив в героя-машину, снабженного стандартными тактико-техническими характеристиками патриота и военного вождя. Периодически к этой картонной фигуре пытаются приделать какие-то абсурдные байки вроде романа с племянницей короля Франции (чешский киноблокбастер 2022 года «Средневековье») или версии о гомосексуальных связях с гуситскими попами (выдвинутая в 2010 году и высмеянная серьезными учеными теория чешско-немецкого исследователя Яна Бервида-Бюкуа).

Так что мы почти ничего не знаем о настоящем Яне Жижке, и много чего никогда о нем не узнаем. Не узнаем, например, почему именно и каким именно образом в его военной душе произошел большой гуситский разворот. Возможно, его потрясла казнь Яна Гуса, с проповедями которого Жижка был знаком, хотя наверняка не разбирался в теологических и философских тонкостях религиозных доктрин. Наверное, вступление в гуситские ряды давало стареющему наемнику шанс смыть прежние грехи и посвятить остаток жизни боям не за деньги, а за истинную веру. А может быть, он и не задавался экзистенциальными вопросами — попросту подвернулась новая драчка, в которой ну нельзя же было не принять участия. Официальная версия истории гласит: к концу 1410-х годов Ян Жижка превратился из прагматика в бескомпромиссного религиозного радикала. Будем считать, что концепция церковной реформы Яна Гуса стала для воеводы способом спасения души. Себя в таком случае он совершенно определенно рассматривал в роли Меча Божьего. Внешних проявлений милосердия или любви такая роль не предполагала, потому что духовному сопротивлению Жижка всегда предпочитал настоящий бой.

Летом 1419 года во время конфликта между католическим клиром и властями Праги, с одной стороны, и гуситскими активистами, с другой, Жижка командовал штурмом ратуши Нове-Места, итогом которого стала так называемая Первая дефенестрация (fenestra — лат.: «окно»): с верхнего этажа здания на острия гуситских копий выбросили бургомистра и его свиту. Король Вацлав IV счел случившееся попыткой госпереворота, испытал сильный шок и вскоре скончался в охотничьем замке в Кунратице. Теперь это лесопарк в южном районе Праги, где давным-давно никто не охотится, а все прогуливаются или катаются на велосипедах. От королевской резиденции осталась заросшая травой груда обтесанных камней. Чешский престол после смерти Вацлава доставался его сводному брату и сопернику, Сигизмунду. Именно его гуситы считали виновным в несчастьях Яна Гуса в Констанце.

С пражских событий началась слава Яна Жижки как военного руководителя радикального крыла реформаторского движения. Оно было неоднородным: «голуби» агитировали за непротивление злу насилием и поиски компромисса с католической церковью, «ястребы» в борьбе за правильный путь к небесному спасению без колебаний применяли силу. Чуть позже богослов-самоучка Петр Хелчицкий и вовсе выступил с позиций абсолютного пацифизма; Жижке такие идеи точно по нраву не пришлись.

Поначалу гуситы намеревались сделать своим центром Пльзень. Этот «град Солнца», согласно ожиданиям проповедников, имел шанс уцелеть во время грядущего конца света. Однако закрепиться в населенном преимущественно немцами городе не удалось. Боевая дружина, в обозе которой следовали женщины и дети, двинулась с чешского запада на чешский юг, по пути, у деревни Судомерж, одержав победу над сильным конным отрядом католических баронов. Там Жижка впервые применил принесшую ему славу хитроумного полководца оборонительную тактику вагенбургов: повозки выстраивали в круг, образуя мобильную полевую крепость. 

Весной 1420 года на скалистом холме у слияния реки Лужнице и Тисменицкого ручья гуситы основали город Табор (название — от библейской горы Фавор), Жижку избрали одним из четырех его гетманов. Жизнь в поселении организовали по принципу христианской коммуны: отменили сословия и любое неравенство, называли друг друга исключительно «братьями» и «сестрами» (никаких панов), считали обогащение грехом и пытались обобществить имущество, для чего сдавали личные деньги и ценности в специальные бочки-хранилища. Запретили пьянство, блуд, сквернословие, азартные игры, подготовившись тем самым ко второму пришествию Христа. Вычислили точную дату апокалипсиса. Когда конец света не наступил, проповедники таборитов скорректировали задачи: в ожидании «секретного явления Спасителя» нужно очистить мир от грешников. Враги тоже не сидели сложа руки: претендент на престол Сигизмунд, которому шляхта выдвинула жесткие условия для коронации (главное состояло в признании религиозных свобод), затеял крестовый поход против чешских еретиков. Уже прилично организованное и обученное воинство Жижки двинулось к оказавшейся под угрозой осады Праге.

Армия Сигизмунда заняла Градчаны на левом берегу Влтавы и окружила, но не могла взять Ново-Место на правом. Единственной линией снабжения для горожан оставалась дорога на восток, она пролегала в заливной пойме с множеством мелких островов и проток, ограниченной с юга крутыми скалами холма Витков. Теперь-то русло Влтавы надежно зарегулировано, протоки давно засыпаны, низина застроена дорогим коммерческим жильем, образующим Карлин, один из самых хипстерских районов Праги. Витков давно и буйно зазеленился, лет 150 назад холм превратили в общественный парк, а по его северному обводу провели железную дорогу, так что никаких скал тут не видно и в помине. Перекрывая врагам доступ к Поржичским («приречным») крепостным воротам, Жижка распорядился прямо на месте висельного эшафота построить два деревянных редута. Их малочисленные гарнизоны воскресным днем 14 июля 1420 года и приняли на себя железный удар крестоносного воинства. Передовой эшелон в основном немецкоязычной армии Сигизмунда — рыцари из Саксонии и Мейсенского маркграфства, пехота баварских и рейнских палатинов, челядь австрийских герцогов и венгерских магнатов, легкая половецкая и секельская конница, наемники из разных стран Европы — беспорядочно штурмовал укрепления гуситов, пробираясь среди виноградных террас, деревянных заборов и разделявших частные хозяйства рвов. Исход боя решили география его поля, стойкость защитников Витковой горы и разобщенность наступавших, ведь каждый командир алкал личной победы и славы. Перелом в ход битвы внесла фланговая атака подоспевшего из Праги подкрепления цепников и арбалетчиков. Сигизмунд вынужден был стянуться в Градчаны, поспешно короновался, но война тянулась еще много лет, и гуситская Чехия пережила целых пять крестовых походов. Последний, 1431 года, закончился странной битвой при Домажлице: гуситы атаковали неприятеля с ходу, не выстраиваясь для позиционной схватки; крестоносцы бежали, фигурально говоря, лишь заслышав боевой гимн «Кто вы, Божьи воины». Начались пятилетние переговоры об условиях политического компромисса, по завершении которых престарелый уже Сигизмунд наконец получил реальную власть в стране, а чешские сословия наконец обрели свои свободы.

Современные исследователи, начиная с главного чешского исторического авторитета первой половины XX века Йозефа Пекаржа, величают Витковскую битву смешным словом šarvátка, «стычка», указывая на то, что ее масштабы и значение сильно раздуты патриотической мыслью: несколько тысяч отчаянно пробивавшихся в течение часа через заборы и буераки чужестранцев против нескольких сотен «своих». Энтузиасты исторических реконструкций регулярно разыгрывают на макушке холма батальные сцены, оказавшиеся ключевыми в эпопее о формировании национальной идентичности: идеалы чешских гуситов, за которые взошел на костер высокодуховный магистр Ян Гус, отстоял могучий воин Ян Жижка. Любовь подвижника к Господу естественным образом переплавилась в подвиг вооруженной защиты родины. Патриотический эпос не приемлет малых форм: на Витковском холме красуется один из самых больших в мире конных памятников, бронзовый меч одноглазого полководца весит центнер, а две ноги плюс голова тянут на полтонны. Окна моей пражской квартиры выходят на эту громадную статую работы Богумила Кафки. Поднимаю голову от экрана компьютера: на фоне памятника в кущах акаций и каштанов догорает великолепный багровый закат, а если выйти на балкон, то левее в туманной дымке разглядишь башни и шпили Пражского Града. Бывает ли историческая кулиса прекраснее?

Большой район к югу от Витковского холма, где я живу уже почти четверть века, — настоящий учебник гуситской топонимики. Многие улицы Жижкова носят имена проповедников и командиров, упомянутых в этой главе, есть у нас и своя Вифлеемская часовня, и своя подробнейшая гуситская иконография. Самый культовый народный кабак, прямо под мрачным бронзовым всадником, называется в типичном для чешского юмора стиле — «У подстреленного глаза». Это аутентичная и слегка сумасшедшая пивная, стены расписаны смешными карикатурами, включая, например, изображение самого Жижки верхом на морском коньке, а во дворе безголовую фигуру античной богини венчает огромный глаз. Тут пиво за грош, тут дым коромыслом до утра и вечнозеленый рок-н-ролл по четвергам. Признаться, я редко здесь бываю, хотя всей душой поддерживаю народное сопротивление тотальной карлинской джентрификации Праги. Пока мы держимся, словно деревянный бастион Жижки на склоне Виткова, ждем подхода арбалетчиков.    

Хотя бы относительного торжества гуситской идеи Ян Жижка не увидел. В 1421 году при осаде крепости Раби он потерял второй глаз (удар якобы пришелся не напрямую в лицо, а в дерево, за которым укрывался этот опытный воин, и острая щепка или шип вонзились ему в глаз; другие летописи упоминают попадание стрелы). Несмотря на слепоту, Жижка продолжал успешно руководить армией. Если верить пьедесталу памятника полководцу в Таборе, на котором высечены географические названия и даты главных побед, то таких викторий оказалось не меньше 12. Мне встречались данные о том, что уже после ослепившего его ранения Жижка ударом палицы раздробил голову католическому священнику — значит, все же что-то видел? Гуситское войско вело себя жестоко, впрочем 600 лет назад все так воевали. Мужское население взятых штурмом Прахатиц, например, гуситы вырезали поголовно (многих сожгли заживо в ризнице храма Святого Иакова), а женщин и детей выгнали из города босыми. И таких прискорбных случаев насчитывалось по крайней мере несколько. Иногда кто-то из пленных получал шанс спасти свою жизнь, если соглашался собственноручно казнить товарищей. Противник платил той же монетой: известен, например, случай, когда в Кутна-Горе сотни сторонников гуситов были сброшены в глубокие вертикальные шурфы серебряных шахт. Гуситские войны вообще отличались высоким уровнем религиозного фанатизма и ожесточения с обеих сторон: каждый искренне верил, что истребляет «слуг антихриста», милосердие к врагу приравнивалось к предательству веры.

Гуситская проповедь всеобщего равенства быстро исчерпала себя. Простоватый прямой Жижка исповедовал самый строгий религиозный кодекс и настаивал на буквальном следовании каждой гуситской заповеди. В частности, считал необходимым жестоко наказывать за все грехи, в том числе карал и собственных подчиненных: «Бить и убивать, рубить, вешать, топить, сжигать и всеми способами мстить». В октябре 1424 года при осаде замка Пршибыслав Жижка заболел и скончался, как гласит легенда, в чистом поле под грушей (а родился, напомню, под дубом). Причина смерти — опухоль или инфекция — точно не определена. Жижка якобы завещал после смерти содрать со своего трупа кожу и натянуть на барабан, бой которого наводил бы ужас на врагов. Достойная эпитафия для Страшного Слепца. Современные историки считают эту притчу байкой, а распространять ее начал, по всей видимости, итальянский католический хронист Эней Сильвий Пикколомини.

Кардинал и впоследствии папа римский Пий II (Пикколомини) в начале 1450-х годов посетил Чехию и по мотивам этой познавательной поездки написал книгу Historia Bohemica (1458), в которой изобразил Жижку кровожадным варваром, тираном и душегубом. Кардинал красочно и не без ненависти описал, как еретик Жижка, «предводитель развращенной черни», разорял монастыри, сжигал церкви и командовал массовыми казнями священников. «Слепые люди следовали за слепым вождем», — сетовал он. В то же время Пикколомини признавал за Жижкой выдающийся талант полевого стратега, заключавшийся прежде всего в умении использовать в большой войне методы бандитской партизанской борьбы. Военный ум Жижки превращал в слагаемые победы любые самые неожиданные для врага факторы, будь то рельеф местности, нарушение привычных правил ведения боевых действий, приемы устрашения, эффект внезапности, превращенные в оружие подручные средства. Книжка Пикколомини (полистайте, в конце главы есть ссылка на русский перевод) важна тем, что создала в Европе долговечный чешский миф. С одной стороны, итальянский автор закрепил за гуситами репутацию безжалостных еретиков, с другой — прославил их стойкость, независимость, военное мастерство, а Жижку превратил в зловещую фигуру прямо-таки титанического масштаба.

Останки главного гуситского воина обнаружили в Чаславе. Это приятный городок километрах в 70 от Праги, здесь родился знаменитый кинорежиссер Милош Форман, рестораны на центральной площади сулят обеды без столичных наценок. Сугубая провинция, но не без исторических значений: в 1421 году в здешнем соборе Святых Петра и Павла собрался чешский сейм, который лишил злосчастного короля Сигизмунда престола, а Жижку включил в состав временного коалиционного правительства, просуществовавшего, впрочем, всего ничего. Через пять веков в храме проводили реставрацию, и в каменной кладке рабочие обнаружили верхнюю часть мужского черепа, который, как сочли, мог принадлежать Жижке (вроде бы в свое время соратники полководца перевезли его останки в Часлав). Загробную находку много раз исследовали высоконаучными способами, провели точную реконструкцию лица. Аутентичность подтвердили, хотя некоторые специалисты все равно сомневаются в том, что это половина именно жижкинской головы. Священная кальва, в компании двух бедренных костей выставленная на обозрение в городской ратуше, произвела на меня, честно говоря, довольно-таки угнетающее впечатление.

Утешиться можно пониманием того, что земные битвы уходят, но боевой дух остается навеки. Этому учит нас двухсерийная и многовековая гуситская история, в которой чешский культ героической смерти сочетается с чешским культом священной жертвы. Но жертва и смерть Божьих воинов невозможна без любви. Ибо сказано в Книге Екклесиаста и подтверждено проповедью Яна Гуса из Гусинца и булавой Яна Жижки из Троцнова: «И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратился к Богу, Который дал его». Ведь «всему свое время, и время всякой вещи под небом: время войне и время миру».