Что олицетворял Абдурахман-автобачи

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

​​Сергей Абашин. Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Содержание

В текстах 1920–1930-х годов о завоевании Кокандского ханства акцент делался на народном характере антиколониального движения, массовом участии в нем бедного и угнетаемого населения. Собственно национальный характер этого сопротивления не конкретизировался с точки зрения тех национальных классификаций, которые возникли в ходе образования советских республик в Центральной Азии в 1920–1930-е годы. «Национальное» скорее понималось в прежнем имперском духе как местное, «туземное», мусульманское. 

Ситуация стала меняться в 1950-х годах. Это было связано отчасти с тем, что после смерти Сталина Москва расширила автономию союзных республик, стала более внимательно относиться к запросам местных элит и дала возможность им самим формировать собственные идеологические интересы и запросы. Отчасти же это было связано с появлением в республиках собственных академических институтов и кадров, которые могли самостоятельно исследовать свою национальную историю. Идеологический диктат из центра стал дополняться усиливающимися центробежными тенденциями, попытками выйти за диктуемые рамки или каким-то образом обойти их. При этом у каждой республики вырабатывалась собственная тактика, какая история имеет значение и как о ней писать, чтобы не вступить в конфликт с Москвой. Так появились три национальные историографии кокандских событий. 

Таджикские историки устранились от подробного обсуждения событий в Кокандском ханстве. Хотя многие нынешние территории Таджикистана были в составе Кокандского ханства, включая, например, крепость Махрам, и таджики активно участвовали в сопротивлении, таджикские историки не обращали особого внимания на события 1875–1876 годов, за исключением восстания в Верхнем Зеравшане, которое было названо в одной монографии «реакционным», поскольку произошло под знаменами Пулатхана, выражавшего «интересы реакционной части феодальной верхушки», и к нему «большинство населения не примкнуло». В характеристике событий таджикская историография придерживалась официальной идеологической линии. Историк и первый секретарь коммунистической партии республики (в скором будущем директор Института востоковедения в Москве) Бободжан Гафуров в книге «История таджикского народа», опубликованной в 1949 году, проигнорировал гибель Кокандского ханства, лишь заметив, что «после народного восстания Кокандское ханство было упразднено». В переизданной в 1952 году версии, как и позднее в 1964 году, в коллективной монографии по истории таджиков, слово «завоевание» в заглавии соответствующих разделов было заменено на «присоединение». Следуя официальной концепции «наименьшего зла», в 1949 году Гафуров подчеркивал и негативные, и позитивные стороны российского завоевания: к первым он, упоминая «тюрьму народов», относил сохранение феодальных отношений и консервацию феодальной отсталости, ко вторым — приобщение к «передовой культуре русского народа» и отсутствие колониальной зависимости от Англии. В 1952 году остались только позитивные последствия. 

В узбекской науке в 1940-х годах все еще господствовала точка зрения о национально-освободительном характере кокандского сопротивления. В книге «История народов Узбекистана», изданной в 1947 году, завоеванию Центральной Азии было посвящено несколько параграфов, сама «захватническая политика» трактовалась как борьба за «среднеазиатские рынки» и «способ не допустить туда англичан». Параграфы о захвате Кокандского ханства назывались «Восстание Пулатхана» и «Присоединение Кокандского ханства». Ее авторами были московские историки Юрий Готье и Владимир Пичета, которые не были специалистами по Центральной Азии, но волею обстоятельств оказались в эвакуации в Ташкенте в 1940-х годах, после начала войны. При создании монографии они, в частности, использовали неизданную диссертацию будущего ведущего узбекского историка Хамида Иноятова, посвященную Пулатхану. Авторы писали: «Более гибкая политика кокандского хана Худаяра отсрочила на некоторое время полное уничтожение независимости» Коканда. Однако увеличение налогов и «феодальный произвол» привели к восстанию местных жителей, которое возглавил самозванец под именем Пулат; этим воспользовался Абдурхаман-автобачи и организовал заговор. Худаяр бежал к россиянам, после чего восстание приобрело характер антироссийского газзавата, «началось наступление кокандцев на русские владения»; авторы тут же отметили, что «народные массы шли на борьбу за независимость своей родины». Однако «кокандские феодалы ценою независимости страны сохраняли личное свое благосостояние», заключив договор с Кауфманом и приняв «позорную капитуляцию». Это вызвало новую волну восстания, повстанцы под руководством Пулатхана захватили ферганские города, но Скобелев, «беспощадно сжигая и разоряя кишлаки и избивая жителей», разгромил восставших, феодалы ему сдались, Пулатхан был казнен. «Восстание Пулатхана явилось, таким образом, последним этапом борьбы народных масс Коканда за независимость своей страны». «История Узбекистана» утверждает, что это было изначально восстание масс трудящихся, но, когда оно «превратилось в национально-освободительную борьбу против иноземных завоевателей, феодалы, испуганные размахом движения, отошли от него <…> и предали народные массы». Формулировки монографии о национально-освободительной борьбе выглядят вполне в духе «школы Покровского», но акцент ставится на том, что в этой борьбе участвовали феодалы — имеется в виду прежде всего Абдурахман-автобачи, — что придает ей элемент реакционности. Следующая глава монографии, «Колониальная политика царизма», начиналась с констатации «положительных сторон» и «прогрессивного значения» «присоединения к России», таким образом, текст вполне вписывался и в формулу «наименьшего зла». 

Новые идеологические установки из Москвы, настойчивое требование сгладить антиколониальную критику политики Российской империи и даже примеры демонстративных репрессий — арест казахского историка Ермухана Бекмаханова за сочувственное описание антироссийского восстания казахов под руководством Кенесерыхана в середине XIX века — заставили узбекских ученых от греха подальше свернуть исследования и ограничиваться небольшими общими рассуждениями на эту тему. 

В «Истории Узбекской ССР», опубликованной в 1956 году, в разделе «Присоединение Средней Азии к России», в параграфе, написанном специалистом по советскому строительству Владимиром Непомниным («Подчинение среднеазиатских ханств царской Россией»), говорилось о прогрессивном восстании южных кыргызов и части местного узбекского населения против Худаярхана и «доброжелательном» отношении восставших к России. Восстанию же 1875 года против Худаяра, возглавляемому Абдурахманом-автобачи и Пулатханом, приписывался «явно реакционный характер <…> феодально-монархического выступления, направленного на сохранение в Коканде феодально-патриархальных отношений», что заставило «представителей трудящихся» отказываться от участия в восстании. Абдурахман-автобачи в этом кратком рассказе воевал с кокандским ханом, а не с россиянами, хотя и был разгромлен Скобелевым. В том же году историк Хамид Иноятов на узбекском языке издал небольшую брошюру «Кокандское ханство накануне присоединения к России и кокандское восстание 1875–1876 гг.», в которой раскритиковал взгляд на восстание как национально-освободительное и прогрессивное и назвал его феодально-реакционным. 

Очередная «История Узбекской ССР» 1968 года, впрочем, фактически вернулась к антиколониальной оценке. Редакторы предварили свой текст напоминанием, что не по всем «существенно важным вопросам» существует единая точка зрения и что при подготовке монографии историки сумели определить «принципиальное отношение к оценке таких проявлений национально-освободительного движения, как восстание 1873–1876 гг. в Кокандском ханстве». Автором раздела о присоединении региона к России по-прежнему числился Непомнин, но в текст был включен отдельный параграф, посвященный «завоеванию Кокандского ханства», его автором был все тот же Иноятов, фактический соавтор «Истории народов Узбекистана» 1947 года. 

Небольшой текст в этой монографии воспроизводит в мягкой форме все основные тезисы «школы Покровского»: «Кокандское восстание, несмотря на то, что в нем участвовали представители феодальной и духовной знати, носило в общем народный характер», «основной движущей силой восстания до конца оставались народные массы, выступавшие как против ханского гнета, так и утверждавшегося владычества царской России, усиливавшего и без того бедственное положение народа». В тексте события называются «крупным народным восстанием», которое длилось с 1873 года до февраля 1876 года и прошло три периода. Первым периодом было возмущение крестьян, ремесленников и мелких торговцев против политики Худаярхана. Второй период начался с заговора «крупного узбекского феодала» Абдурахмана-автобачи против Худаяра, после свержения которого заговорщики хотели остановить восстание, но это не получилось, так как «борьба приняла широкий размах», начались возмущения теперь уже на российской территории; российские «карательные отряды» стали «расправляться с повстанцами» и «грабить местное население»; «восставшие храбро сражались с царскими войсками». После «двухдневного упорного сражения» повстанцы потерпели поражение под Махрамом, и новый хан вынужден был подписать договор с Кауфманом. Присоединение феодалов к народному восстанию было «поворотным пунктом», изменившим «общий характер» восстания. Договор с Кауфманом «увеличил ненависть народных масс к хану» и стал отправной точкой для третьего этапа восстания, во главе которого встал Пулатхан. Повстанцы разбили войска российского генерала Троцкого, «захватили Коканд, Маргелан и Наманган», «карательному отряду Скобелева пришлось бороться за Наманган <…> около месяца». Приверженность повстанцев Пулатхану Иноятов описывал как «наивный монархизм, присущий крестьянству феодальной эпохи». «Каратели», несмотря на упорное сопротивление, разгромили повстанцев, «погибло также много мирного населения», «но и каратели в сражении под Андижаном понесли большие потери». В критический момент Абдурахман изменил восстанию и встал «на путь предательства», открыто перейдя в лагерь царских генералов, после чего «царские колонизаторы» разгромили и поймали Пулатхана, а Кокандское ханство было ликвидировано. 

Этот эпизод возвращения к языку «школы Покровского» в узбекской историографии не привел, однако, к серьезным последствиям в развитии исторической науки в Узбекистане. Короткая идеологическая оттепель, когда антиколониальная риторика вновь была разрешена и востребована, сменилась похолоданием и новыми цензурными ограничениями. В узбекской исторической науке так и не появилось ни одного нового исследования на тему российского завоевания Центральной Азии и Коканда. Никто не осмелился бросить вызов официальной точке зрения и центру, рискуя получить ярлык «националиста». Зато подобные исследования появились в Киргизской ССР. Причиной такой неожиданной историографической аномалии была идеологическая установка, согласно которой Кокандское ханство само было угнетателем и завоевателем кыргызов. Если в узбекской науке ханство рассматривалось как узбекское и отсюда возникала проблема оценки его завоевания внешним вторжением, то кыргызские историки объявляли, что кыргызы боролись и с Кокандом, и с теми, кто Коканд поддерживал, т. е. с Россией. Такая позиция отстранения от истории Кокандского ханства как «своего» неожиданно открывала возможность более откровенно описывать историю его подчинения, это была уже не вполне «своя» история, она не формулировалась или формулировалась витиевато, с оговорками, как «собственная» травма, а потому пропадала необходимость согласовывать с центром точность формулировок. 

В 1950-х годах местная история тоже определялась официальными установками. В книге «Очерки по истории Киргизской ССР», которая была опубликована в 1952 году, говорилось, что в борьбе Российской империи с Кокандом «основная масса киргизского народа встала на сторону России. В подавляющей своей массе киргизские племена не оказывали сопротивления русским войскам», «следует говорить не о завоевании, а о присоединении киргизов к России», поскольку они предпочли гнету отсталого восточного государства подданство другого государства, которое «также несло киргизскому народу страдания, но открывало возможность выхода из застоя». История Северного Кыргызстана более-менее укладывалась в эту схему, однако проблемой было то, что именно кокандские кыргызы активно участвовали в борьбе с российскими войсками в 1875–1876 годах. Авторы «Очерков» не смогли найти выход из этого противоречия, написали только о сопротивлении «карательным отрядам» и «гнету царизма», без употребления определений «антиколониальный» или «национально-освободительный». 

Перипетии приспособления к идеологическим требованиям видны на примере трудов одного из самых статусных и титулованных историков Киргизской ССР — Бегималы Джамгерчинова, вице-президента Академии наук Киргизской ССР и председателя Верховного Совета Киргизской ССР. Он был автором серии трудов по истории кыргызов в имперский период. В каждом новом тексте историк последовательно усиливал, в соответствии с идеологическими требованиями, тему «добровольности», «неизбежности» и «прогрессивности» вхождения Киргизии в состав Российской империи. При этом исследовательская часть, которая показывала сложный процесс взаимодействия, конфликтов и союзов, переносилась из одной книги в другую и практически оставалась неизменной. Тема «колониального гнета» уходила на второй план, но не исчезала полностью, а шла фоном к «прогрессивным последствиям». 

Монография Джамгерчинова, изданная в 1966 году, включала в себя историю Южного Кыргызстана, в ней автор попытался решить проблему характеристики событий 1875–1876 годов. Исследователю пришлось признать, что события на севере и юге существенно отличались друг от друга. Кокандское ханство, превратившееся в российского вассала и колонию, по-прежнему рассматривалось в качестве угнетателя, с которым южные кыргызы боролись; целую главу автор посвятил описанию «феодально-ханского гнета» и постоянных восстаний кыргызов против «хищного и жестокого» Худаярхана. К восстанию, пишет Джамгерчинов, «мелких и средних скотоводов и дехкан» примкнули «представители феодальной знати», что «придало впоследствии сложные и противоречивые формы в своей основе народному движению и в известной мере затемняло антифеодальный, антиколониальный, прогрессивный характер восстания». Хотя кыргызы обращались к российским властям с просьбой о принятии российского подданства, чиновники отвергали их, и «все это делало очевидным, что царское правительство <…> защищает интересы кокандского хана». 

На последнем этапе, после свержения Худаярхана, восстание, как утверждает Джамгерчинов, переросло в национально-освободительную, антиколониальную борьбу с царизмом. К восстанию кочевников присоединились «оседлое кишлачное и городское узбекское население». Автор использует для обоснования и легитимации своей точки зрения ссылки на классиков марксизма, которые нередко писали о сочетании реакционных и демократических тенденций в национальных движениях. Исследователь выделяет в восстании 1875 года «прогрессивно-демократическое антицаристское направление», которое выражал Пулатхан (Джамгерчинов сравнивает его с Емельяном Пугачевым), и «реакционную струю», которую олицетворял Абдурахман-автобачи; при этом автор настаивал на том, что «национально-освободительная, прогрессивная основа движения, носившего характер крестьянской войны, до конца оставалась главной, определяющей», и критиковал царизм, который подавлял «национальную свободу и самостоятельность отдельных народов», «находящихся в составе Российской империи или могущих оказаться в ее составе в будущем». 

Сама монография представляет собой подробное изложение хода сражений, военных операций и штурмов, это описание не оставляет сомнений в том, что речь идет о настоящем жестоком завоевании: «Военные силы туркестанского генерал-губернатора совместно с силами Наср-Эддина были двинуты против восставшего населения. Сея страх и ужас, совершая бесчисленные насилия и жестокости, устилая свой путь дымом и пеплом сожженных и разрушенных деревень и городов, царские и ханские войска преследовали повстанцев». Однако, добавлял историк, «восставшие вступили в конфликт и военное столкновение не с русским народом, а с военными силами туркестанского генерал-губернатора, выступившими в защиту власти кокандских ханов». 

В похожем ключе были написаны книги историков Кушбека Усенбаева «Присоединение Южной Киргизии к России» и Анварбека Хасанова «Народные движения в Киргизии в период Кокандского ханства», которые были изданы, соответственно, во Фрунзе (ныне Бишкек) в 1960 году и в Москве в 1977 году. Оба автора, сопровождая текст ритуальными фразами о «прогрессивном значении» завоевания, писали об антифеодальном и антиколониальном характере событий 1873–1876 годов, подробно описывали сопротивление местного населения и карательные экспедиции россиян, давали позитивные оценки деятельности Пулатхана. Их исследования противоречили формуле «добровольного присоединения» и продолжали традицию антиколониальной интерпретации событий в Центральной Азии во второй половине XIX века. Диктат центра перестал быть тотальным, и на местах находили риторические способы обойти его требования. 

В Кыргызстане появился единственный в советское время роман, посвященный завоеванию Кокандского ханства, — «Сломанный меч» Толегена Касымбекова. В первом — кыргызоязычном — издании роман изображал положительного героя Пулатхана и отрицательного — Скобелева. Однако после вмешательства партийных критиков автору пришлось переписать текст, жестокости россиян были смягчены, а гибель ханства представлена скорее как результат внутренних конфликтов в кокандском обществе, нежели внешнего завоевания. Эта версия потом была переведена на русский язык. Впрочем, даже в русскоязычной версии сохранился критический взгляд кыргызского писателя на события 1875–1876 годов: 

Первым заговорил ориенталист: 

— Михаил Дмитриевич, разве допустимо, чтобы образованные, цивилизованные люди уничтожали и преследовали безоружное население, стреляли по малым детям? 

Скобелев чуть заметно покачал головой. 

— Вы добросердечный человек, Иван Васильевич, я понимаю ваши мысли, — отвечал он спокойно. — Доброта прекрасное качество. Но что поделать, Иван Васильевич, война есть война. Вы сами видите, здесь надо держаться жестко. 

— Мы позорим себя в глазах всего цивилизованного человечества. Загонять, как дичь, малых детей, это же настоящее злодейство! Казак Кривоносов должен быть привлечен к ответственности, Михаил Дмитриевич… в противном случае… — он задохнулся от волнения. 

— Что это вы говорите, почтенный Иван Васильевич? — В голосе Скобелева звучало ледяное изумление. — К ответственности? За то, что он хотел покарать дикого азиата, не желающего подчиниться России? Да казак этот достоин Георгиевского креста! Согласны вы с этим, Иван Васильевич? 

— Нет, не согласен. — Ориенталист произнес это тихо и горько сморщился. 

Разумеется, несмотря на попытки отдельных ученых, даже статусных, сохранить антиколониальные мотивы в авторском историческом нарративе, официально провозглашалась идеологически выверенная точка зрения, которая должна была понравиться условному центру. В последней советской «Истории Киргизской ССР» процесс завоевания был назван «добровольным вхождением», «закономерным итогом развития исторически сложившихся <…> взаимоотношений киргизского народа с Россией»; кыргызский же народ, согласно этому труду, видел «во вхождении в состав России путь к избавлению от ненавистного кокандского ига и прекращению разорительных междоусобных войн». «История» отказывалась видеть различия в том, как входили в Российскую империю северные и южные кыргызы, последние «тепло встречали царские войска», упоминаются без подробностей лишь «незначительные антирусские выступления» на Алае, которые «народные массы не поддержали», никакого российского колониализма и национально-освободительного движения против царизма в этой части монографии нет. Одним из авторов текста значился уже покойный к моменту публикации историк Джамгерчинов. 

Оценивая эволюцию взглядов на историю описанных выше сюжетов в советский период в целом, можно сказать, что официозный идеологический ревизионизм позднесоветского времени не привел к полному разрыву с прежней раннесоветской идеологией. Понятия «колониальная политика» и «колонии» остались в идеологическом и академическом словаре. Более того, в 1960-е годы можно было наблюдать некоторый ренессанс интереса к колониализму. В советских академических текстах можно обнаружить как стремление сгладить критику Российской империи в духе формулы «меньшее зло» или «добро», так и явный антиколониальный анализ, который входил в корпус классических советских текстов 1920–1930-х годов и сохранил свою легитимность в позднесоветское время.