Что это значит — извлечь мощь солнца?

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Оксана Тимофеева. Солнечная политика. СПб.: talweg, 2026. Перевод с английского Яны Марковой

В 1979 году, когда мне исполнился год, наша семья переехала из Сибири в Казахстан. На берегу великого озера Балхаш, посреди серой степи, переходящей в пустыню, начиналась большая стройка. Новый город под названием Солнечный должен был стать частью масштабного промышленного проекта — Южно-Казахстанской электростанции. Первый этап заключался в подготовке земли к строительным работам — требовалось выровнять ландшафт. Моего отца позвали на эту стройку взрывником: его работа заключалась в том, чтобы взрывать сопки. Мы заселились в простой деревянный бамовский домик в маленьком поселке для строителей, где не было даже магазина с продуктами. Ловили сайгаков в степи, а рыбу в озере, откуда брали также и воду. Самыми страшными обитателями степи были фаланги, или, как их еще называют, сольпуги, солнечные пауки размером со скорпионов. Говорили, что их укусы смертельны. Город Солнца в итоге так и не построили, а деньги, выделенные на этот проект, вероятно, ушли в песок.

Не только на обширных территориях бывшего Советского Союза есть множество населенных пунктов под названием Солнечный, но и по всей земле немало Городов Солнца, которые мы строим, строим и никак не построим — и ради возведения которых мы готовы взрывать горы и поворачивать реки вспять. Город солнца, утопия: на протяжении многих веков с центральной звездой нашей планетарной системы была связана идея организации территории и населения в соответствии с некими рациональным принципами, с инфраструктурой, созданной для того, чтобы наилучшим образом удовлетворить все человеческие потребности и желания и делать коллективную жизнь как можно более прекрасной и счастливой. От «Государства» Платона до современной фантастики в стиле соларпанк и перспектив создания экологичной устойчивой экономики, основанной на более широком применении возобновляемых источников энергии — под знаком солнца рождаются самые возвышенные политические проекты.

В нашем утопическом воображении солнце занимает столь важное место потому, что его излучение является первейшим источником всей жизни на Земле. За это в древности солнце почитали как демиурга или одного из верховных богов: Ра в Египте, Тонатиу в культуре ацтеков, Сурья в индуизме, Sol Invictus в Римской империи — вот лишь некоторые имена этого многоликого божества. Во всем мире поклонялись богам солнца обоих полов, соответствующих разным временам года и временам суток. Подобно Гелиосу в Древней Греции, славянский бог солнца летит по небу в золотой колеснице, держа в руке сверкающий огненный щит. Имя его Даждьбог — дающий бог. Он дает нам все: свет, тепло, богатство. По одной из версий, он стареет и умирает каждый вечер, но возрождается каждое утро; по другой — умирает в декабре, а затем возрождается после зимнего солнцестояния. Наши предки встречали своих солнечных богов, когда те возвращались из ночной тьмы. Сияющий в небе круг был для них буквально явленным телом бога. Его лучи давали начало каждому новому дню.

Верный этой широкой традиции поклонения солнцу, Платон — автор первой известной нам политической утопии — привносит в нее новое содержание. В VI книге «Государства» его герой Сократ объясняет своему собеседнику Главкону, что на самом деле есть два солнца: одно мы видим, другое нет. Солнце, данное нам в ощущениях, царит в мире видимых предметов. Оно и само тоже — видимый предмет, однако отличается от всех остальных тем, что является также источником их видимости. Почему мы видим предметы? Во-первых, потому что у нас есть глаза. Во-вторых, потому что есть свет. В-третьих, потому что есть солнце, дающее этот свет. Сократ говорит о солнце как об одном из «небесных богов», чей дар света «позволяет нашему зрению всего лучше видеть, а предметам — восприниматься зрением». То же самое верно и для умопостигаемого мира: подобно тому, как способность видеть предполагает диалектику солнца, света и глаза, так способность мыслить соединяет высшее благо, истину и знание. Более того, если физическое солнце дает предметам видимого мира «не только возможность быть видимым, но и рождение, рост, а также питание», то и объекты знания благодаря духовному солнцу «не только могут познаваться», но и получают от него «и бытие, и существование».

Книга VII «Государства» открывается знаменитой первосценой философии, отсылающей к незапамятным временам, когда мы еще жили в пещерах. Группа узников находится в большой пещере, напоминающей кинотеатр. Они закованы в цепи и могут лишь сидеть неподвижно, глядя на стену перед собой, куда падают тени от всего, что происходит у них за спиной — а там на некотором возвышении горит огонь и рядом с ним проходит дорога, по которой какие-то другие люди носят туда-сюда статуи людей и животных и другие предметы. Сократ намекает, что люди в пещере, принимающие тени вещей за реальные вещи, — это мы сами. Тот, кому удастся освободиться от оков и выйти из пещеры, сможет увидеть «самое Солнце, находящееся в его собственной территории», а также реальный мир, освещенный его светом. Но если такой человек вернется в пещеру и попытается описать то, что он видел снаружи, другие узники, привыкшие к своей темнице, не поверят ему и, может быть, даже попытаются его убить. Как бы предвосхищая собственную смерть в афинской тюрьме, Сократ сравнивает первый, видимый мир с пещерой, свет физического солнца — с огнем, отблески которого мы видим на экране теней, а внешний мир за пределами пещеры — с умопостигаемой областью высшего блага, которую исследует душа. 

Помимо диалектики видимого и невидимого солнца, Платон в этих пассажах вводит еще кое-что новое — и, на мой взгляд, очень важное. Для Сократа солнце — это не просто внешний объект, который мы видим на небе. Сократ полагает, что и внутри человека есть нечто солнечное. Как глаз и зрение связаны с физическим солнцем, так знание и разум связаны с солнцем духовным. Глаз человека не равен солнцу, но подобен ему. Мы можем смотреть на солнце и видеть его, потому что мы в чем-то родственны ему. Солнце и глаз сообщаются, словно они смотрят друг на друга сквозь множество вещей, объятых светом, и отражаются друг в друге. Темный зрачок в центре человеческого глаза окружает цветная радужная оболочка. Если днем попробовать взглянуть на солнце, можно увидеть, что и у него тоже есть своего рода темный «зрачок» и яркая «радужка», сверкающая как бы из-за его краев. Как и человеческий глаз, глаз солнечного бога таким образом имеет своего рода слепое пятно в самом центре. Как если бы чувственно воспринимаемое солнце было темным зрачком, скрывающим от нас божественное сияние истины.

Удвоение солнца в «Государстве» Платона устроено хитрым образом: мы не можем разглядеть истинное солнце, то есть высшее благо, поскольку оно заслонено от нас своим двойником в чувственном мире. Получается, мы не только наделены зрением благодаря видимому солнцу, но также ослеплены им. Величие Сократа заключается в том, что за видимым солнцем он различает невидимое — и восхваляет оба. Вот как пишет об этом Марсилио Фичино в своей работе «О солнце» (1494):

Сократ, будучи на военной службе, часто простаивал в самозабвенном восторге под открытым небом, встречая восход Солнца, не сходя с места, ни разу не шелохнувшись, не моргнув, наподобие статуи, пока не приветствовал возвращение дневного светила. <…> С уверенностью осмелюсь лишь утверждать, что в этом своем восторге Сократ восхищался не этим [видимым] Солнцем, но другим, [невидимым].

У самого Фичино солнце уже не двоится, но троится: христианская идея Троицы здесь чудесным образом сплетается с неоплатонизмом, герметической традицией, астрологией и магией эпохи Возрождения. Вслед за Платоном сравнивая солнце с Богом, он проводит дальнейшие параллели: Бог раздает добро и любовь по нисходящей спирали, так же как солнце раздает свет и тепло. Мы можем понимать это как разные виды энергии, которые и Бог, и физическое солнце щедро распределяют по всему миру. Фичино устанавливает между ними иерархию: как подлинного творца всех вещей следует почитать не физическое солнце, но Бога, рядом с которым оно лишь тень. Да, солнце сияет ярко, но это сияние, по мысли Фичино, даже не его собственное. Свет солнца как таковой изначально не ярче, чем естественный свет других небесных тел. Избыточное сияние, исходящее от солнца, — это дар, полученный им от Бога: «Но в действительности кроме этого естественного и присущего ему света, который можно назвать темным, с ним вместе по Божьей воле пребывает другой свет, совершенно явный для глаз, который есть еще более очевидный образ божественного разума и бесконечной доброты».

Сравнение двух солнц, Бога и его двойника в материальном мире, получила дальнейшее развитие у другого мыслителя эпохи Возрождения — пожалуй, самого известного автора в жанре солярной утопии, Томмазо Кампанеллы. В «Городе Солнца» (1602) он описывает религию и обряды жителей идеального государства:

Солнце и звезды они почитают как живые существа, как изваяния бога, как храмы и живые небесные алтари, но не поклоняются им. Наибольшим же почетом пользуется у них солнце. Но никакое творение не считают они достойным поклонения и обожания, которое воздают одному лишь богу… <…> И под видом солнца они созерцают и познают бога, называя солнце образом, ликом и живым изваянием бога, от коего на все находящееся под ним истекает свет, тепло, жизнь, живительные силы и всякие блага. Поэтому и алтарь у них воздвигнут наподобие солнца, и священнослужители их поклоняются богу в солнце и звездах, почитая их за его алтари, а небо — за его храм, и взывают к добрым ангелам как к заступникам, пребывающим в звездах — живых их обиталищах: ибо, говорят они, бог явил свое нескончаемое великолепие в небе и солнце — своем трофее и изваянии.

К концу книги Кампанелла радикализирует противопоставление двух солнц и заявляет, что, в отличие от Бога, чувственное солнце, свет которого Фичино называл «темным», на самом деле даже не благое. Оно злое. Оно «стремится спалить землю». То есть предельно рациональное устройство города (которое сегодня воспринимается как тотальный контроль) нужно для того, чтобы сдерживать жестокую силу естественного солнца, а не черпать вдохновение в его доброте.

Отмотаем вперед: в книге «Жажда аннигиляции», посвященной Жоржу Батаю, Ник Ланд изображает два солнца уже не как видимое и невидимое, а просто как черное и белое:

Белое солнце коагулирует из световых пятен, эфемерно парящих на границе слепоты. Таково солнце, несущее свет, дающее то, что мы можем удержать, солнце, излияния которого телом усваиваются как питание, а глазом — как (подлежащее ассимиляции) чувствование. Солнце Платона — именно такого рода, это дистиллированное солнце, солнце как самая сущность чистоты, как метафора прекрасного, истины и блага.

В пику этой традиции автор указывает на иное солнце, «глубинное, темное и заразное». По мысли Ланда, Сократ, главный персонаж Платона, обходит вниманием проклятую, разрушительную сторону черного солнца. Именно на ней сосредоточился Батай, который разработал собственную теорию двух солнц в 1930-х. В коротком эссе «Гнилое солнце» (1930) он проводит различие между возвышенным солнцем разума и «гнилым» солнцем безумия и неслыханного насилия. Первое солнце, которое «сливается с понятием полудня», дано как абстрактный объект «с человеческой точки зрения», тогда как второе отсылает к древним кровавым культам и ритуалам жертвоприношения. Батай вспоминает миф об Икаре, который «очевидным образом делит солнце надвое — на то, что светит в момент, когда Икар набирает высоту, и то, что расплавляет воск и способствует тому, что он терпит неудачу и с воплем падает, приблизившись к нему слишком близко».

Отвлекаясь от требования отмены философских авторитетов древности и современного неприятия иерархических категорий — таких как высшее благо, — я предлагаю сосредоточиться на диалектическом аспекте мысли Платона, возможно не таком уж далеком от той темной стороны солнца, о которой писал Батай. Вспомним строку из Ларошфуко: «Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор», которую Батай цитирует в повести «Моя мать» и затем утверждает, что смерть кажется ему «не менее божественной, чем солнце». Нельзя — и все же мы продолжаем смотреть, а божественный глаз солнца смотрит на нас в ответ, хотя (как Батай утверждает, в частности, в «Истории глаза») он и слеп. Если допустить, что Батай и Сократ воспевают одно и то же солнце, становится ясно, что собственно демонического в знаменитом демоне Сократа: речь о подозрении, что, благодаря рассеянному повсюду свету солнца, мы также всегда уже связаны с его тьмой. Эта связь — в наших собственных глазах. Если говорить диалектически, на самом деле мы никогда не выбираем между черным и белым; выбирая что-то одно, мы приобретаем в придачу сразу и второе. Черный превращается в белый и обратно в зависимости от угла преломления, когда мы рассматриваем в зеркале солнца форму и материю суверенности, претендующей на то, чтобы быть основным принципом организации политических сообществ. Именно этот принцип Ланд атакует в первую очередь: «Ибо есть в Сократе нечто прометеевское — попытка извлечь мощь солнца».

Что это значит — извлечь мощь солнца? С точки зрения политической теологии солнце олицетворяет исток власти (power): с ним сравнивают не только бога, но и земных правителей, таких как французский Король-Солнце Людовик XIV или русский Владимир Красно Солнышко. Солнечный круг, таким образом, — это один из символов господства, дарованного богом тому, кто находится на вершине социальной пирамиды. С точки зрения экономики, солнце — это буквально топливо, источник энергии (тоже power), которую можно извлекать, преобразовывать, потреблять и запасать. Солнце теологии — это господин, чье сияние приковывает восторженные взгляды, тогда как солнце экономики, напротив, эксплуатируется и даже порабощается — и делит эту участь со всеми остальными природными ресурсами в так называемую эпоху антропоцена, когда планеты и звезды уже никто не считает богами. Обе эти перспективы, по сути, отсылают к мифу о Прометее, упомянутому Ландом, а фигура солнца в нем работает как двоякий ответ на вопрос: «Как построить идеальный город?» В первом случае солнце выступает образцом высшего блага, дарящего свет знания и позволяющего немногим избранным управлять обществом, предположительно наилучшим образом из возможных. Во втором случае — предстает как неисчерпаемый запас чистой бесконечной энергии, на которую возлагают надежды современные сторонники зеленого капитализма.

Означает ли это, что мы должны просто отказаться от всей прометеевской традиции, берущей начало в поклонении солнцу, но постепенно заменившей его богом, королем, императором и т. д., — или нам надо поставить на ее место какую-то новую метафизику, наследующую, к примеру, практикам почитания Геи или хтоническим культам? В современной теории эта тенденция явно прослеживается — но моя идея состоит в другом. Я полагаю, что солярная традиция способна преодолеть саму себя изнутри, своими же средствами. Иными словами, принцип солярности, объединяющий (а не разделяющий) Батая с Платоном, Фичино, Кампанеллой и многими другими соавторами по разработке великого проекта Города Солнца, с самого начала содержит в себе зерно солнечной политики, которая может стать противоядием от худших прометеевских тенденций — таких как экстрактивизм или злоупотребление властью.