Бунт против революции

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Франсуа Досс. Сага о французских интеллектуалах: Том 1. Испытание историей (1944–1968). М.: Новое литературное обозрение, 2026. Перевод с французского Я. Янпольской под редакцией А. Ильина и Д. Петушковой. Содержание

То обстоятельство, что Сартр и Камю происходили из разных социальных слоев, во многом задавало тон в их общении. Сартр был выходцем из состоятельной буржуазной семьи, тогда как мать Камю была необразованной прислугой: «Я находился где-то на полпути между нищетой и солнцем. Нищета помешала мне уверовать, будто все благополучно в истории и под солнцем; солнце научило меня, что история — это не всё». Рано потеряв отца, погибшего на войне, Камю рос с больной матерью и властной бабушкой:

«Из военного госпиталя вдове прислали найденный в его теле осколок гранаты. Вдова сохранила осколок. Она давно уже перестала горевать. Мужа она забыла, но еще говорит иногда об отце своих детей. Чтобы их вырастить, она работает и деньги отдает матери. А та воспитывает внуков ремнем. Когда она бьет слишком сильно, дочь говорит ей: „Только не бей по голове“. Она их любит, ведь это ее дети».

Разделявшую Сартра и Камю социальную пропасть им так никогда и не удастся преодолеть, а в минуты размолвок их взаимоотношения осложняла и чрезвычайная мнительность последнего. Золотой век их дружбы пришелся на первые послевоенные годы, когда публика рукоплескала авторам «Постороннего» и «Тошноты», сделав их культовыми фигурами французского экзистенциализма.

Первое их знакомство произошло благодаря текстам друг друга: Сартр был очарован «Посторонним» (1942), соглашаясь с главными его тезисами: «Конечно, абсурд заключен не в человеке и не в мире, если брать их по отдельности; но, коль скоро „бытие-в-мире“ есть сущностная характеристика человека, абсурд в конечном счете совпадает с уделом человеческим». Камю, в свою очередь, почувствовал в романе «Тошнота» (1938) близость собственным идеям: «Каждый великий писатель приходит со своим миром и своим посланием. Философия господина Сартра открывает доступ к ничто, но также и к свету разума». Их личное знакомство состоялось в июне 1943 года, во время генеральной репетиции сартровской пьесы «Мухи». Вскоре после этого они встретились в «Кафе де Флор» с Симоной де Бовуар где, обсуждая книги, обнаружили, что оба восхищаются сборником Франсиса Понжа «На стороне вещей» (1942). Сартр был настолько очарован Камю, разделявшим его страсть к театру, что даже предложил своему собеседнику инсценировать пьесу «За закрытыми дверями» и самому сыграть в ней. И хотя проекту не суждено было осуществиться — за постановку уже взялся театр «Вьё Коломбье», — между писателями возникла сильная взаимная привязанность, несмотря на разницу в возрасте и в характерах. Как писал об их отношениях американский журналист Герберт Лоттман:

«Отныне чета Сартр и Бовуар, а также их ближайшее окружение повсюду  появляются в сопровождении Камю — будь то в кафе или на вечеринках дома у Мишеля Лейриса. Или же Симона де Бовуар приглашала их всех — Лейрисов, Кено, Камю — к себе на ужин в отель „Луизиана“».

Сама де Бовуар так вспоминала об этой дружбе с Камю:

«Его молодость, его независимость — все это было нам близко, мы тоже сформировались вне всякой школы, в одиночку. У нас не было ни дома, ни того, что принято называть средой <…>. Успех, известность — он глотал все это жадно и не скрывал этого. Время от времени в нем проскальзывало что-то от бальзаковского Растиньяка, но он не воспринимал себя слишком всерьез. Он был простым, он был веселым».

Сартр, который был старше Камю на восемь лет и уже прочно обосновался в Париже, взял на себя роль покровителя, вводя молодого приятеля в круги своих столичных знакомых. Он был очарован Камю: его жаждой жизни, любовью к женщинам, успехом у которых тот пользовался благодаря своему остроумию, алжирскому акценту и фривольным шуткам. Камю был безмерно благодарен Сартру за его щедрость, восхищался его интеллектуальным гением и был польщен тем, что писатель сразу принял его в свой ближний круг. Последнее даже стало причиной ревности со стороны де Бовуар, до этого занимавшей исключительное место в жизни Сартра. Как пишет Оливье Тодд, «Камю и Симона де Бовуар поначалу сцепились во взаимной ревности: с улыбкой на лице и железной хваткой, „словно две собаки из-за одной кости — Сартра“, по выражению самой де Бовуар».

В литературном мире Сартр и Камю были связаны общим издательством — «Галлимар». Им предлагали совместные проекты вроде участия в создании энциклопедии, задуманной Гастоном Галлимаром. С 1943 года Камю занимался отбором рукописей и руководил книжной серией в этом издательстве, а также входил в «святая святых» редколлегии. Кроме того, Сартр и Камю одновременно вошли в состав жюри новой литературной премии «Плеяды», основанной Гастоном Галлимаром в том же году. А сам Камю очень подружился с племянником Гастона, Мишелем Галлимаром.

Помимо братского чувства, Сартра восхищало деятельное участие Камю в Сопротивлении. В годы оккупации Камю сотрудничал с подпольной антифашистской организацией «Комба», а в конце 1943 года принял предложение Клода Бурде, члена Национального совета Сопротивления, возглавить новое издание под названием «Кайе нуар» («Черный журнал»). Так, обзаведясь поддельными документами и взяв псевдоним Альбер Мате, Камю вошел в ряды сопротивленцев. Что же касается Сартра, его неоднократные попытки присоединиться к движению в годы войны обернулись неудачей. Активное участие Камю в Сопротивлении меняло расклад сил между двумя писателями: именно он, а не Сартр был примером борца, сумевшего воплотить свои идеи в действие. После Освобождения их прежние позиции поменялись местами, и теперь уже Сартр просит Камю дать ему работу в газете «Комба», которую тот возглавил 21 августа 1944 года во время парижского восстания. Сартр готов был писать что угодно, хоть «в отдел происшествий», и Камю поручает ему репортаж о ходе освобождения Парижа.

Спор о коммунизме

В первые послевоенные годы обоих писателей занимала проблема политической ангажированности, ставшая центральной темой для журнала «Тан модерн», пьес Сартра и романа Камю «Чума». В этот же период начинают проявляться разногласия по поводу отношения к СССР и коммунизму, что впоследствии бросит тень на их дружбу. Сартр считал необходимым поддерживать коммунистов, поскольку те боролись за интересы рабочего класса, угнетаемого капиталистами. Камю, в 1935–1937 годах состоявший в компартии Алжира, не понаслышке знал сталинские нравы, а потому не разделял точку зрения Сартра. Однако в 1945 году друзья не придавали большого значения этому расхождению во взглядах, поскольку в то время коммунистическая пресса все еще безжалостно склоняла имя Сартра, разоблачая его как «философа ублюдков», общественного деморализатора и «похотливого гада».

Идиллия в отношениях Сартра и Камю сохранялась в течение всех первых послевоенных лет. И именно Камю отправляет Сартра в США, где тот будет общаться с американскими читателями и присылать в «Комба» свои впечатления. Во время одного из выступлений в Нью-Йорке Сартр говорил о своем восприятии Камю. Вот как вспоминал об этом американский историк идей Рональд Аронсон:

«Сартр намечает ряд тем, объединявших их обоих: абсурдность, беспочвенный гуманизм, необходимость борьбы, готовность к столкновению с предельным опытом, нежелание оставаться над схваткой, отказ от показного героизма, а также неприятие любых интерпретационных схем, оторванных от опыта и человеческого действия».

Как метко отмечал Аронсон, «оба придавали огромное значение подлинности человеческой экзистенции». Бывало, что Камю, отработав две смены — сначала в «Комба», а затем в «Галлимар», — встречался с Сартром и Симоной де Бовуар в кафе на Сен-Жермен-де-Пре, откуда затем они вместе с общими друзьями отправлялись в клуб «Табу», или в «Мефисто», или же в кабак на улице Сен-Бенуа. Такие вечера обыкновенно заканчивались глубокой ночью. Сартр с Камю, изрядно перебрав, становились несколько агрессивными, так что ситуация частенько выходила из под контроля. Наутро после одного из таких вечеров Камю обнаружил у себя распухший подбитый глаз: его ударил кто-то из друзей Сартра. Но он сделал вид, что сам ударился о дверцу такси. Что же касается Симоны де Бовуар, то ее виды на Камю не ограничивались дружбой. Увлекшись молодым писателем, она надеялась вступить с ним в длительную связь, но в итоге стала скорее его конфиденткой: пока Сартр путешествовал по США в начале 1946 года, де Бовуар часто встречалась с Камю, а однажды после ужина тет-а-тет они проговорили в ее номере в отеле «Луизиана» до трех часов утра. По ее словам, однажды Камю признался ей, что рано или поздно нужно было бы написать правду, не уточнив, впрочем, в чем эта правда заключается. Де Бовуар интерпретировала это как выражение глубокого разрыва между его жизнью и творчеством: «Во время серьезных дискуссий он замыкался, делался напыщенным, аргументам противопоставлял благородные фразы <…>; с пером в руке он становился непреклонным моралистом, в котором я никак не узнавала нашего веселого ночного товарища. Он понимал, что его общественное лицо совсем не совпадает с его личной сутью, и порой это его смущало». Действительно, ничто так не контрастировало с этой позой моралиста, как образ жизни, который вел Камю.

Положение дел изменится с появлением в кругу Сартра нового участника — Артура Кёстлера. Венгр по происхождению, Кёстлер в межвоенные годы был членом немецкой коммунистической партии, посетил СССР в 1932 году, после чего вступил в интернациональные бригады. Побывав во франкистском плену, он сумел перебраться в Лондон, где вскоре получил международную известность за антисталинский роман «Слепящая тьма», в котором с жаром осудил Московские процессы. Между Камю и Кёстлером — бывшими коммунистами, порвавшими с прежними взглядами, — мгновенно возникло взаимопонимание. Хотя Сартр и разделял их стремление защищать права человека во всем мире, принципиальным для него оставался вопрос: с кем и на чьей стороне. В отличие от Камю, Сартр отказался поддержать проект международной организации, основанной Манесом Шпербером, так как считал ее антикоммунистической. На страницах «Комба» Камю, вслед за Раймоном Ароном и Альбером Оливье, стал открыто отстаивать позиции социалистов (Французской секции Рабочего Интернационала), в то время как Сартр активно их критиковал.

Разногласия по поводу СССР достигают своего апогея во время вечеринки у Бориса Виана, участники которой стали свидетелями разразившегося скандала. Камю резко набросился на Мерло-Понти из-за опубликованной в «Тан модерн» статьи «Йог и пролетарий», высмеивавшей книгу Артура Кёстлера «Йог и комиссар». «Витиеватый стиль статьи Мерло-Понти, — пишет Оливье Тодд, — Камю истолковал как оправдание Московских процессов. Сартр встал на защиту „Мерло“. Камю ушел, хлопнув дверью, несмотря на все уговоры Сартра и Боста».

Изгнание «бунтующего человека»

Почти десять лет Камю вынашивал замысел эссе о бунте, в котором намеревался объяснить, почему стремление к справедливости, воплощенное в фигуре бунтаря, неизменно оборачивается захватом власти со стороны революционного государства, уничтожающего собственные идеалы. В этом произведении, над которым Камю кропотливо работал многие годы (первые наброски «Бунтующего человека» относятся к 1943 году, в то время как сама книга вышла в свет 18 октября 1951-го), автор выступил с критикой свойственного эпохе обожествления истории, именем которой оправдывались самые страшные преступления. Как свидетельствовал его друг и коллега по «Комба» Роже Гренье, «он собрал чрезвычайно широкий корпус материалов, чтобы представить в своей книге целостную панораму бунта в философии, литературе, искусстве и истории». Изнуренный долгой и трудной работой, полностью поглотившей его, Камю писал своему другу Рене Шару в феврале 1951 года, что вот-вот закончит произведение, ради которого погрузился в полное одиночество и не вставал из-за письменного стола по десять часов в день. О глубине их дружбы с Шаром свидетельствуют слова, которыми Камю подписал ему опубликованное эссе: «Вам, дорогой Рене, первый оттиск этой книги: я хотел, чтобы она была нашей, без Вас ей не быть книгой надежды. С братским чувством».

Бунт для Камю — единственный способ противостоять абсурду. Одним из мотивов написания этого философско-политического эссе было его желание выступить с радикальной критикой сталинской системы. Сам он признавался Рене Шару: «Разделавшись с этой книгой, я чувствую себя совершенно пустым, словно придавленным какой-то „атмосферной“ депрессией». В этом эссе Камю попытался найти ответ на давно мучивший его вопрос: на каких основаниях можно присвоить себе право лишать жизни — себя самого (суицид) или же другого (убийство или смертная казнь)? Он проводит связь между осознанием индивидом несправедливости этого мира и бунтом против него, который отнюдь не сводится к восстанию против его собственного рабского и угнетенного положения: «В бунте, выходя за свои пределы, человек сближается с другим, и с этой точки зрения человеческая солидарность является метафизической». По мнению Камю, мятежный порыв есть нечто большее, чем просто ресентимент, так как несет в себе созидательный импульс, пробуждая в человеке то, за что стоит бороться. С его точки зрения, проблема бунта возникла именно в западном обществе, поскольку, первым провозгласив принцип равенства, оно неизменно порождало и порождает еще большее неравенство. Бунтарскому порыву Камю придает фундаментальное значение:

«В наших повседневных испытаниях бунт играет такую же роль, какую играет „cogito“ в порядке мышления: бунт является первой очевидностью. Но эта очевидность извлекает индивида из его одиночества, она является тем общим, что лежит в основе первой ценности для всех людей. Я бунтую, следовательно, мы существуем».

В то время как парижские интеллектуалы воспевали де Сада как образ идеального бунтаря, Камю видел в нем зачатки тоталитарной матрицы, прикрывающейся вседозволенностью, которая вовсе не является истинной целью бунта. Еще одна великая фигура бунтаря — Бодлер — предстает в его интерпретации «самым глубоким теоретиком дендизма, давшим окончательные формулировки одному из выводов романтического бунта. Романтизм на деле показал, что бунт с определенной стороны связан с дендизмом. Одно из его направлений — это эпатаж». Бодлеру Камю противопоставляет Достоевского и его образ бунтующего человека, отвергшего Бога, чтобы говорить с ним как равный с равным. В Ницше он видит не философа бунта, но мыслителя, воздвигшего философию из бунта, в центре которой была идея, что мятежник становится Богом только тогда, когда отказывается от всякого бунта. Согласно Камю, Ницше предвосхитил XX столетие, став самым проницательным философом нигилизма:

«Решающий шаг, который нужно сделать бунтарскому духу, состоит в том, чтобы совершить скачок от отрицания идеала к секуляризации идеала. Поскольку спасение человека недостижимо в Боге, оно должно совершиться на земле. Поскольку миром никто не управляет, человек с того момента, как он это принимает, должен взять такую задачу на себя, что ведет к высшему человечеству».

В этом размышлении о бунте Камю сталкивается с собственным страхом конечности человеческого существования. Отсюда и его борьба не только против смертной казни, но и против смерти как таковой: она требует дать жизни смысл. Он осуждает обожествление истории, ставшее характерным признаком его столетия, которое сводило весь смысл существования человеческого рода к идее революции: «Революция, даже та и в первую очередь та, что считает себя материалистической, есть не что иное, как беспредельный метафизический крестовый поход». Камю убежден, что корень революции — в убийстве; она обеспечивает доступ к трансцендентному для тех, кто утратил веру в Бога. В России слияние Ницше с Марксом обернулось победой тоталитаризма. Камю оценивает большевизм как «цезаристский» социализм: если большевики и осуждали индивидуальный терроризм, то лишь для того, чтобы возвести насилие в основополагающий принцип государства, легитимно осуществляющего массовый террор.

Впрочем, не только советский случай свидетельствует о том, что все современные революции в итоге приводят к упрочению государства. Критикуя марксизм, Камю видит в нем последствие смерти Бога, побочный продукт процесса секуляризации, перенесшего христианский мессианизм с его апокалиптическими ожиданиями в политическую плоскость революционного пророчества, в котором история наделяется религиозной функцией и обожествляется. Идея прогресса, воцарившаяся в XVIII столетии, также наследовала христианской телеологии с ее представлением о целесообразности движения истории. Этот же ход был продолжен и марксизмом, освобождавшим человека от любых моральных ограничений: «И разве так уж важно, что все это свершится с помощью диктатуры и насилия? Кто вспомнит о воплях казненных в этом новом Иерусалиме, преисполненном рокота чудесных машин? Итак, золотой век, отодвинутый в конец истории и вдвойне заманчивым образом совпадающий с апокалипсисом, оправдывает все».

Марксисты считали, что во имя высших целей революции следует подавлять любые формы бунта, воспринимавшегося как предварительный этап на пути к революции. Напротив, говорит Камю, бунтарь — именно тот, кто противостоит революционеру: последний носит в себе зачатки тоталитаризма, подобно грозовой туче, неминуемо приносящей бурю. Сопрягая детерминизм и профетизм, авторитарный социализм породил репрессивную систему. В силу некой фатальной диалектики революция обернулась против собственных истоков, во имя которых затевался бунт:

«Каждый революционер — это в то же время и бунтовщик, а если он не является таковым, то превращается в полицейского и чиновника, в противника бунта. Но подлинный бунтовщик в конце концов неизменно ополчается против революции. Так что ни о каком прогрессе здесь говорить не приходится: обе ипостаси существуют одновременно, причем противоречия между ними беспрестанно растут. Каждый революционер в конечном счете становится либо угнетателем, либо еретиком».

Это рассуждение очевидным образом было нацелено лично против Сартра, хотя и не названного здесь по имени, поскольку, по мнению Камю, Сартр являлся воплощением веры в непреложные законы истории и безоговорочного выбора в пользу революции, а не бунта. Как пишет Рональд Аронсон, Камю «здесь предлагает зашифрованный анализ пьесы Сартра „Дьявол и Господь Бог“, которая ему хорошо знакома; он опровергает центральную идею пьесы, в которой Гец перерастает стадию бунта и переходит к революции». Камю завершает свое размышление противопоставлением «полуночной мысли» Севера, где господствует немецкая идеология, так называемой «полуденной мысли» Юга, которой он отдает предпочтение, так как в ней бьют источники свободолюбия и бунта. В 1950 году Европа, по мысли Камю, находилась на пересечении «полуночного» и «полуденного» мышлений. Французские интеллектуалы, мягко говоря, не были готовы услышать ту похвалу мере, которую им преподнес Камю.

Тезисы Камю, прозвучавшие в разгар холодной войны, когда мир по-манихейски мыслился как противостояние полюса добра полюсу зла — мирового пролетариата в лице СССР и мирового капитализма и империализма в лице США, — стали громким событием. В 1951 году еще мало кто знал о существовании сталинских лагерей, а СССР в глазах большинства был страной, достойной восхищения: потрясения 1956 года были еще впереди. Пойдя наперекор убеждениям своего времени, автор «Бунтующего человека» заплатил высокую цену за свои прозрения — после публикации книги от него отвернулись все бывшие соратники из кругов левой интеллигенции. Но Камю сознательно пошел на этот шаг. Узнав о замысле книги, его учитель Жан Гренье предупреждал Камю: «Вы наживете себе множество врагов». Однако для Камю настало время сказать правду и разорвать завесу молчания.