Антиавторитарные детские сады

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Томас Вагнер. Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с немецкого Марины Васильевой. Содержание

Правильный вопрос 

Могли ли люди жить без власти? Наряду с официальной темой конференции «Поздний капитализм и индустриальное общество» 16-го Конгресса Немецкого социологического общества в апреле 1968 года, который проходил из-за огромного наплыва публики во Франкфуртском выставочном павильоне и в котором приняли участие около тысячи трехсот человек, казалось, ни один вопрос не интересует докладчиков и дискутантов больше, чем вопрос о возможности или невозможности жизни без руководителя и государства. «Если пройтись по темам докладов, — заметил Ральф Дарендорф, избранный в прошедшем году председателем Немецкого социологического общества, — то где-нибудь появится важная как для нашего времени, так и для нас, социологов, мысль об обществе с ограниченной, если не совсем упраздненной властью». Однако он сам склонялся к мнению, что общества без власти существовали «до сих пор лишь в фантазиях авторов-утопистов и этнологов». Замечание либерального социолога о том, что власть не только обладает репрессивной стороной, но и может быть продуктивна, вызвало возражение некоторых его коллег, которые на фоне все громче звучащих студенческих протестных движений заигрывали с леворадикальными идеями. Один участник дискуссии заявил, что защита идеи свободы от власти служит в конечном итоге сохранению «в политической практике отношений, основанных на зависимости и насилии». Другой дискутант высказал мнение, что поборники анархического общества по сути ставят правильный вопрос: как можно разумным образом децентрализовать политическую власть в либеральных демократиях? Адорно подчеркнул бо́льшую, чем прежде, необходимость радикальной критики власти. Перед лицом «абсолютного ужаса», который был связан с властью в том числе в странах, понимающих себя как социалистические, например в ГДР, Советском Союзе или Китае, он не собирается отказываться от идеи, что «все же объединение свободных индивидов когда-нибудь станет возможным». Демократия — для Адорно она была частичной реализацией философского идеала свободы в реальной жизни — «наиболее, насколько возможно, адекватная реализация Основного закона, Конституции, в конституционной действительности». Чтобы продвинуться в этом направлении дальше, требуется не дальнейшая концентрация политической власти, а, наоборот, ее разумное ограничение. Вместо того чтобы стремиться к созданию более крупных централистических образований, которые и без того существовали в форме национального государства, необходимо разделить их на более мелкие единицы. «Это ни в коей мере не утопия, — обратился Адорно к слушателям лекции в зимнем семестре 1964/1965 года, — как, возможно, покажется вам на первый взгляд; и именно потому, что современная техника уже предоставляет возможности децентрализации, собственно говоря, она делает излишним объединение в иерархические огромные части». Представления Адорно о противодействии бюрократическим тенденциям с помощью уменьшения политических структур близки к идеям, высказываемым с конца XIX века в рамках анархистской критики государства и теперь подхваченным с огромным интересом новыми левыми. 

Тонкое чутье на спонтанность 

После поражения анархистских формирований в борьбе с фашистскими войсками генерала Франко в испанской Гражданской войне (1936–1939) в первое время казалось, что идея анархического общества существенно утратила привлекательность. После того как были разоблачены преступления сталинского режима, советские войска подавили Венгерское восстание, а затем положили конец Пражской весне, то есть устремлениям к демократическим реформам в социалистическом братском государстве Чехословакия, и поиск альтернативы деформированному бюрократией социализму и пребывающим в идеологической косности коммунистическим партиям вновь стал актуален. Классические труды Маркса и Энгельса, Ленина, Троцкого и Сталина начали перечитывать, и помимо этого был открыт целый континент забытой теоретической литературы. В этой связи подлинный ренессанс пережили поначалу тиражируемые преимущественно в самиздате анархистские сочинения Михаила Бакунина, Петра Кропоткина, Густава Ландауэра, Эриха Мюзама и Эммы Гольдман, в которых довольно рано прозвучали предостережения о репрессивных тенденциях в государственном социализме, чему противопоставлялся социализм с человеческим лицом. В 1967 году издательство Suhrkamp-Verlag опубликовало немецкий перевод вводного курса Даниэля Герена «Анархизм. От теории к практике», который затем не раз переиздавался, а в выпуске № 19 ежеквартального журнала Kursbuch известные левые интеллектуалы дали ответ на вновь пробудившийся антиавторитарный дух в студенческом движении. При всем этом преобладало скептическое отношение. Карл Маркус Михель сомневался в возможности перенести анархистский опыт на сложное, основанное на разделении труда общество без существенной потери эффективности, а Вольфганг Харих — соиздатель Ханс Магнус Энценсбергер через железный занавес попросил его написать  статью — критиковал революционное нетерпение, из-за которого анархисты больше мешали действительному общественному перевороту, чем содействовали ему. И хотя ориентирующиеся на марксизм коммунисты и анархисты преследовали одну и ту же конечную цель — общество, свободное от власти, — анархизм, как писал он Гелену в 1969 году, в итоге каждый раз терпел поражение, прежде всего потому что был склонен расходовать силы на второстепенных полях сражений классовой борьбы, к  примеру «когда сжигал официальные документы, создавал  антиавторитарные детские сады и совершал бессмысленные покушения с использованием бомб». Существенно более благожелательное отношение к решительной антиавторитарной линии рабочего движения проявил британский историк Эрик Хобсбаум. Опытный в делах революционной истории партийный коммунист признавал, что анархисты в прошлом часто «проявляли необыкновенно тонкое чутье на спонтанные элементы массовых движений». На его взгляд, поскольку большинство успешных революций начиналось скорее как «хеппенинги», чем спланированные акции, анархизм как «полезный элемент критики» мог бы к тому же преподать те или иные ценные уроки. Через несколько лет в книге «Короткое лето анархии» Ханс Магнус Энценсбергер выразил свое почтение легендарному испанскому командиру анархистского народного ополчения Буэнавентуре Дуррути. 

Большой переполох и кока-кола 

На социологическом конгрессе тоже ощущалось дыхание анархии. За несколько дней до его начала скандал вызвали поджоги в двух франкфуртских универмагах. Злоумышленники утверждали, что «протестовали против равнодушия общества к убийствам во Вьетнаме». Люди при этом не пострадали. На самом конгрессе группа молодых ученых заявила о поддержке «организованного Социалистическим союзом немецких студентов сбора в пользу американских солдат-дезертиров» и призвала остальных участников последовать их примеру. Порой события развивались очень бурно. Профессорам приходилось делить лучшие места в зале с нижестоящими в университетской иерархии ассистентами и студентами, которые впервые были допущены к пленарным заседаниям как равноправные участники дискуссии. Преподаватели высших учебных заведений, в прошлые десятилетия уверенные в своем авторитете благодаря должности, иногда во время дискуссий подвергались жестким нападкам и реагировали на них растерянно. Рассказывали, как один из преподавателей беспомощно пытался расположить к себе молодого оппонента с помощью кока-колы, «которую принес из буфета». Впечатленный участник конгресса вспоминал о происходившем как о полнейшем беспорядке: «кавардак с участием последователей социализма, завладевших микрофонами». Со своей стороны члены правления Немецкого социологического общества были настолько вымотаны неожиданно большим переполохом, что после конгресса подумывали в будущем совсем отказаться от подобного рода конференций. Арнольд Гелен вообще не приехал. Он уже давно держался в стороне от социологических конгрессов. Мероприятие, знакомое ему с молодости как предсказуемая встреча авторитетных лиц, стало для него слишком демократичным, слишком крупным и слишком популярным. В результате избрания 1 ноября 1965 года Адорно председателем правления Немецкого социологического общества и фон Фридебурга его заместителем прежний баланс между тремя основными научными течениями сместился в сторону франкфуртцев. Тем более что наряду с Ренатой Майнтц, Кристианом фон Фербером, Хансом Бардтом, Хайнцем Клютом, Рене Кенигом и Герхардом Вурцбахером теперь в правление входил и Юрген Хабермас. Социология прошла стремительное развитие. Еще в 1953 году Макс Хоркхаймер заявлял: «Тут нет молодых кадров, потому что наука долгое время была лишена поддержки, а теперь ее невозможно поддержать, потому что в ней нет молодых кадров». К 1960 году вместе с доцентами и ассистентами насчитывалось около шестидесяти университетских социологов, а если добавить к этому ученых из внеуниверситетских учреждений, то в общей сложности было около ста пятидесяти представителей дисциплины. Благодаря введению университетского учебного направления внешняя  значимость предмета явно выросла — социология превратилась из дополнительного или второстепенного предмета в главную специальность. С зимнего семестра 1963/1964 по зимний семестр 1970/1971, то есть в течение всего семи лет, число студентов по специальности «Социология» выросло втрое — с 1897 до 5593. Наконец в 1969 году социология даже получила в Билефельде  собственный факультет. Теперь в шестидесяти университетах уже было пятьсот специалистов. Гелену, считавшему социологию дисциплиной с особенно высокими научными требованиями, такой массовый наплыв был неприятен. К тому же продвигаемые студентами и ассистентами демократические изменения в университете представлялись ему крайне отвратительными. 

Гелен вошел в число тех тысячи пятисот преподавателей высших учебных заведений, которые в опубликованном 17 апреля 1968 года «Марбургском манифесте» выступили против требуемого студентами большего участия в университетских советах. Подписанты — около четверти всех немецких профессоров — опасались, что идея проведения реформ в высших школах будет смешана с идеей общественного переворота, «как задумывалось радикальными группами». Продвигаемый под двусмысленным названием «демократизация университетов» план, по их мнению, привел бы к ограничению свободы исследований и тем самым к упадку науки. 

Опасное представление 

Правда, такое выборочное участие в политике Гелена оставалось исключением. Что касается основного направления, в котором двигалось западногерманское общество, он больше не считал, что консервативная среда — к ней он причислял и себя — способна оказать существенное влияние на текущую ситуацию и обозримое будущее. После войны Гелен последовательно отказывался от участия в политических организациях. Все, что ему осталось, — попытаться соответствовать личной этике, которую в письме Армину Молеру он описывал так: «Существует лишь одна консервативная позиция с конкретными формами выражения, к примеру не писать в Spiegel, дистанцироваться от СМИ и т. д.; и все это — не нацеливаясь на успех». Он все больше ощущал себя в изоляции и работал над своей теорией в твердой уверенности, что вряд ли его поймут. Лекции и семинары Гелен использовал в первую очередь, чтобы опробовать некоторые остроумные выражения, которые позже можно было прочитать в его научных статьях. Собственные же теории в ахенский период он не излагал. С одним исключением: когда его японский переводчик, тоже профессор, приехал с визитом в Германию, по его желанию Гелен провел единственную лекцию по антропологии. Вместо этого Гелен часто излагал на семинарах подходы коллег, которых абсолютно презирал, например Ральфа Дарендорфа. Он, как Гелен сообщил Хельмуту Шельски, не имеет «хорошей научной базы, он чистой воды оформитель абстрактных понятий без настоящих теоретических и профессиональных знаний, по сути, очковтиратель». Будущего директора London School of Economics (Лондонской школы экономики) Гелен считал «полнейшим идиотом». Время от времени студентов, выступавших на его семинарах, он прямо-таки выставлял дураками. Если они после этого не бросали занятий — хорошо, если нет — тем лучше. Иногда ученый выделял студентов, которые, по его мнению, возможно, что-то понимали. При этом в личном разговоре он мог быть участлив и относиться к собеседнику с большой чуткостью и тактом. Лишь в особых случаях Гелен выдавал избранным студентам ключ от институтской библиотеки, которую обычно по-барски держал закрытой. Казалось, он воспринимал ее вместе с размещенным там книжным фондом, приобретенным все же на государственные средства, личным прибежищем. К тому же здесь ученый хранил и бо́льшую часть книг из личной библиотеки. Своеобразное поведение для того, кто призывал ставить личные интересы после интересов дела и всегда держался настолько безукоризненно, что со стороны производил впечатление человека, «который постоянно носит воображаемую офицерскую форму». Неудивительно, что неожиданно возникшей в высшей школе дискуссии по вопросу об отсутствии власти Гелен придавал меньше значения, чем Дарендорф. В конце концов, исполнение обязанностей и бесспорное повиновение были для него лучшим способом не потерять опору во все более усложняющемся и вследствие этого все более запутанном мире. Пока «иерархии получают одобрение как нечто само собой разумеющееся и эффективно работают», в этом Гелен был убежден, они «без сомнения, содействуют чувству внутреннего удовлетворения». Еще в 1974 году в обстоятельном телевизионном разговоре с журналистами Георгом Вольфом и Хельмутом Гумниором он утверждал: «Обществ, основанных на отсутствии власти, никогда не существовало». Позиция анархистов ему непонятна. Представление о бесконфликтном обществе без власти, ставшее благодаря левым интеллектуалам привлекательным для молодежи, ученый находил опасным потому, что оно отрывает от действительности. К тому же он считал видных представителей этой идеи лицемерами. Гелен писал, что тот, кто требует уничтожить власть, тем самым прикрывает лишь собственное, еще не реализованное желание самому «поучаствовать в [применении]  власти». 

Интересная книга 

К ученым и пропагандистам левого толка, которые пытались приумножить свое влияние, изображая свободные от принуждения и насилия утопии, Гелен, несомненно, относил и Юргена Хабермаса, снискавшего известность благодаря понятию «свободной от господства коммуникации». При этом речь шла, разумеется, не о некой политической программе, а о попытке вывести нормативные основы общества с точки зрения теории языка из самой структуры ориентированного на соглашение действия. Чтобы мы, люди, вообще могли договориться друг с другом, нам необходимо исходить из той точки  зрения, что мы имеем дело с равными, разумными и искренними оппонентами, такова его главная идея. В самом акте речи имплицитно предполагается некая «идеальная речевая ситуация», в которой реализуется не власть и влияние, а лишь «своеобразное непринуждающее  принуждение лучшего аргумента». Хабермас после первых возражений вскоре отошел от изначального представления, что в условиях выработанных им правил идеальной речевой ситуации суть заключается в появлении жизненного уклада, который на самом деле можно реализовать в действительности. Правда, до недавнего времени это не мешало политическим противникам обвинять ученого, придерживавшегося уже тогда скорее умеренных левых взглядов, в политических фантазиях. Гелену тоже совсем не были близки работы чрезвычайно плодовитого коллеги. Как-то он спросил студента: «Вы понимаете Хабермаса?» Студент сперва не понял, что от него не ожидают ответа. Когда он уже было начал объяснять главные черты теории Хабермаса, Гелен его прервал: «Его вообще нельзя понять». На том дело для ученого было закончено, а озадаченный студент прекратил попытки сформулировать ответ. Удивительным образом больше интереса Гелен проявил к одному молодому коллеге, который на Франкфуртском социологическом конгрессе в дискуссионном докладе заявил, что, помимо свободных от насилия, необходимы «насильственные акции» для эффективного упразднения власти. Эти слова принадлежат Кристиану Сигристу, чья политическая позиция максимально далеко отстояла от позиции Гелена. Если Гелен, сторонник правого консерватизма, был убежден, что такие государственные институты, как полиция, армия и аппарат юстиции, в современной ему ФРГ ушли в глухую оборону, Сигрист ратовал за то, чтобы как можно больше ограничить власть этих институтов. Социолог, недавно вернувшийся из Афганистана, где участвовал в полевых исследованиях пуштунских племен, не только придерживался радикальных левых взглядов, но и сверх того занимал ярко выраженную антиавторитарную и — в отличие, например, от Адорно — решительную антибуржуазную позицию. Из-за участия в кампаниях против газеты Bild Сигриста, молодого ученого, занимавшего место ассистента Генриха Попица во Фрайбургском университете, привлекли к дисциплинарной ответственности. Узнай об этом Гелен, ему бы это понравилось не больше, чем дальнейшее выступление Сигриста против заключения членов РАФ в одиночных камерах, консультирование левых деятелей освободительных движений в Анголе, Гвинее-Бисау и Кабо-Верде, а также положительный отзыв о бохумских студентах, которых привлекли к суду из-за акций против социолога Иоанниса Папалекаса, симпатизирующего греческой хунте и поэтому прозванного ими «фашистом». «Мне кажется, — писал в отзыве Сигрист, — слово „ультрафашист“ выбрано удачно, оно выражает то, что Папалекас не из оппортунистского приспособления, а из принципиальных убеждений с самого начала научной карьеры с необычайной последовательностью представлял фашистские теории». В опубликованной в 1967 году диссертации «Регулируемая анархия» («Regulierte Anarchie») Сигрист доказывает, что совместные действия людей «возможны и без властных структур, общественный порядок можно поддерживать и без подчиненности публичной власти». Можно было бы ожидать, что Гелен к подобного рода книге в лучшем случае подойдет с определенной долей брезгливости. Однако — к удивлению Сигриста — именно в поздней работе «Мораль и гипермораль», изобилующей острыми полемическими высказываниями в адрес левых интеллектуалов, Гелен с похвалой отозвался об изображении «самоуправления свободных от власти групп» в «интересной книге».