100 долларов «на Катю»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Дмитрий Травин. Кто победил СССР: «хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Содержание

Писатель Даниил Гранин точно указал, когда общество потребления стало разлагать советские идеологические стандарты. «Когда я впервые в шестьдесят восьмом узнал, что хирург в больнице „берет“ за операцию, — не поверил. И все кругом не верили. Значит, этот врач — урод. Монстр. Потом оказалось, что „берут“ и в других больницах. Процесс шел постепенно. Узнавал, что берут при приеме в институт, берут за дипломы. Берут учителя, берут в райжилотделах за ордер, за обмен, берут за путевку в санаторий. Менялось отношение к богатству. Становилось престижным иметь шикарную мебель, бриллианты, машину лучшей марки, дачу — словом, быть богатым. Одеваться не просто модно, а быть в „фирме“. Прежнее небрежение к быту, коммунальщина, все уходило в прошлое, выглядело неудачливостью». Наблюдения писателя интересны, поскольку он не является специалистом ни в экономической, ни в криминальной сфере. Гранин заметил новое явление именно тогда, когда оно стало бросаться в глаза рядовому человеку. Взяточничество, таившееся еще в «складках» сталинской системы, стало теперь нормально восприниматься широкими слоями населения. Неудивительно, что одним из направлений деятельности Юрия Андропова, возглавившего КГБ как раз в это время (1967 год), стала борьба с коррупцией.

Советская нерыночная система должна была быть, казалось бы, некоррупционной. Но при ближайшем рассмотрении выяснялось, что соблазнительные блага быстро меняли менталитет советских аппаратчиков. Сотрудник ЦК КПСС Анатолий Черняев был как-то у высокопоставленного партократа ГДР. Гость обнаружил двухэтажный дом с садом, гостиные, спальни, кабинеты, погреб, гараж, детские. Везде телевизоры и магнитофоны, что было по меркам 1970-х годов отнюдь не такой доступной вещью, как ныне. Советский аппаратчик ничего подобного не имел. Даже в сравнении с «братскими соцстранами» наша номенклатура по богатствам сильно отставала. Что уж говорить о сравнении с жизнью элиты Запада! «Как задавленно, темно и тесно мы живем!» — записал в дневнике хорошо зарабатывавший писатель Юрий Нагибин после визита в дом крупного венгерского режиссера, где увидел высокие потолки и широченные окна, в которые ломились ветви черешен со спелыми ягодами. Даже на меня в турпоездке 1989 года произвели впечатления частные дома Дрездена, находящиеся в пешей доступности от центра.

Номенклатура сильно отличалась от народа по доступу к разного рода товарам, но в плане стандартных благ, приобретаемых за деньги, полностью проигрывала тем, кто имел за рубежом соответствующий статус. По мере того как сходило со сцены революционное поколение, зависть к «буржуям» начинала все больше глодать нашу элиту. К 1970-м годам революционеры ушли полностью, и зависть достигла апогея. Номенклатура стала тянуться к деньгам. Коррупция сильно ограничивалась тем, что в отсутствие рынка даже за деньги нельзя было купить всего желаемого, но тот, кто имел возможность использовать служебное положение в личных целях, старался не упускать шансов. Грубой ошибкой было бы считать, будто участие чиновников в делах бизнеса появилось лишь в 1990-х. Номенклатура в 1970-х годах активно приспосабливалась к правилам, при которых от нее не требовали многого, зато давали столько, сколько ей с лихвой хватало по меркам закрытого общества.

Структура советской коррупции была сложной — от взимания мелочной мзды до формирования крупных подпольных состояний. Причем состояния эти часто формировались путем взимания денег вышестоящими персонами с персон нижестоящих. Скажем, постовой милиционер, дежуривший у интуристовского отеля, «не замечал» мошенников, совершавших валютные операции, а за это получал от них в день сумму, составлявшую чуть ли не половину его официального месячного заработка. Подобным же образом зарабатывали милиционеры, дежурившие в местах массовой фарцовки. При этом, естественно, они должны были делиться с начальством, чтобы и дальше сохранять «хлебное место». Другой пример — хозяйственники, имевшие доступ к дефицитным товарам. Они делились доходами с разнообразным начальством, начиная с непосредственного и заканчивая партийным, а также милицейским. Третий пример — бармены, имевшие левые заработки, но вынужденные отстегивать куш собственному начальству и лицам из контролирующих их деятельность организаций.

Следы состояний высокопоставленных персон порой обнаруживались. Однажды глава КГБ Грузии, лично контролировавший список лиц, отправлявшихся в дорогой круиз вокруг Европы, вычеркнул из него человека, которого считал жуликом. Тут же от поездки отказался некий секретарь райкома. Сразу ясно стало, кто должен был оплатить путешествие этого номенклатурщика. О том, как секретарь райкома мог поддерживать спекулянтов, писал Черняев. Ему были известны случаи, когда работники разных органов власти ставили близких людей в первые номера списков на приобретение автомобиля. Делалось это не бескорыстно. Машина потом перепродавалась, а номенклатурщик получал свою долю. Из-за страшного дефицита автомобилей машина при перепродаже стоила в начале 1970-х годов примерно в два раза больше, чем при покупке у государства после продолжительного стояния в очереди.

Иной способ содействия спекуляции имелся у дипломатов и других лиц, часто пересекавших границу. Когда делегация ехала за рубеж, государство меняло ей рубли на валюту. Эту валюту номенклатурщики даже не тратили на покупку дефицита. Посольства выдавали им вместо нее чеки магазинов «Березка». И если товары, продававшиеся в «Березке», номенклатурщику оказывались не нужны, чек перепродавался по спекулятивной цене. Таким образом, при поездке за рубеж чиновник мог дня за три удвоить сумму денег, обмененную на валюту. А если он получал еще и разрешение менять рубли на валюту без ограничений, возможности для обогащения оказывались фактически безграничными.

Часть денег, заработанных на подобных «внешнеторговых» операциях, уходила наверх, как в случаях с милиционерами, хозяйственниками и барменами. Галина Вишневская описывала, как «кормилась» с артистов-гастролеров министр культуры Екатерина Фурцева:

Предпочитала брать валютой, что могу засвидетельствовать сама: в Париже, во время гастролей Большого театра в 1969 г., положила ей в руку 400 долларов — весь мой гонорар. Просто дала ей взятку, чтобы выпускала меня за границу по моим же контрактам (а то ведь бывало и так: контракт мой, а едет по нему другая певица). Я от волнения вся испариной покрылась, но она спокойно, привычно взяла и сказала: «Спасибо…» Были у нее свои артисты-«старатели», в те годы часто выезжавшие за рубеж и с ее смертью исчезнувшие с мировых подмостков. После окончания гастролей такой старатель обходил всех актеров «с шапкой», собирая по 100 долларов «на Катю».

Брать можно было не только с тех, кто выезжал на концерты, но и с тех, кто стремился уехать насовсем. Один эстрадный певец не мог получить разрешение на эмиграцию в Израиль. Но как только он продал свою дачу министру внутренних дел Николаю Щелокову, проблемы исчезли, и артист отправился в Землю обетованную. Кстати, жилье министра и его родственников обустраивалось за счет МВД. А некий крупный чин из Госконцерта предпочитал брать «борзыми щенками» с зарубежного импресарио — организатора выступлений наших звезд. К нему в контору регулярно приходил счет на пошив дорогих костюмов, и тот все оплачивал. Глядишь, вместо звезды пришлют из СССР бог знает кого — и в итоге не будет концертных сборов. Но вот беда — на службу коррумпированному чиновнику приходилось ходить в одном и том же сером залоснившемся костюме. Скромно. По-ленински. Можно представить себе, как тяготился бедняга этими «ленинскими» нормами морали, как мечтал он о том, чтобы когда-нибудь «совок» рухнул и можно было предъявить миру все свои дорогие костюмы, все бриллианты жены и прочие признаки благосостояния.

Впрочем, если в столице коррупция была более-менее замаскированной, то в некоторых регионах нувориши почти уже не скрывали своих богатств. Особенно это касалось Краснодарского края, который возглавлял близкий Брежневу человек Сергей Медунов. Когда его сподвижника секретаря крайкома Анатолия Тараду перевели в Москву заместителем министра, хрусталь и ковры он на новую квартиру перевозил грузовиками. Заработал свои капиталы этот партиец тем, что крышевал теневую экономику региона. Кстати, важно отметить, что не только взятки с откатами, но и бандитское крышевание бизнеса зародилось тогда же. «Либеральные» бандиты брали с подпольных производителей лишь 10% прибыли, что сильно способствовало развитию предпринимательства.

Удивительно, что в этой системе, по оценкам самой советской милиции, выявлялось только 3–4% взяточников. А ведь порой достаточно было лишь взглянуть на образ жизни представителей номенклатуры, и все становилось ясно. Но государство не спешило обеспечивать справедливость. Коррупция пронизывала всю систему советской власти. Различие было в масштабах. Для того чтобы не просто скупать тайком импортные костюмы, а крышевать целый регион, требовалось быть человеком, близким к Брежневу. Жизнелюбивый Леонид Ильич, конечно, не мог официально разрешить всеобщее воровство, но на проделки друзей смотрел сквозь пальцы. Поэтому правоохранительные органы могли наехать далеко не на каждого. Тем более что МВД возглавлял Щелоков, который сам был большим жизнелюбом. Когда на квартире министра все же произвели обыск, то изъяли 124 картины — Саврасова, Бенуа, Куинджи… В целом имущества и денег набралось на сумму, которую средний человек должен был бы зарабатывать лет двести.

Некоторые «язвы капитализма» могли даже становиться своеобразным элементом плановой системы. Например, во второй половине 1980-х годов, когда стала активно развиваться валютная проституция и от милиционеров требовали бороться с этим «чуждым социализму» явлением, возник механизм административного торга, очень напоминающий тот, что был описан в книге «Как мы жили в СССР». Каждое утро в милицию являлась по предварительной договоренности очередная «ночная бабочка», признавалась в совершенном ночью грехе и сдавала небольшую сумму валюты. Милиционер брал объяснение, составлял протокол, изымал деньги, и девушка отправлялась отдыхать перед очередной ночной сменой, сохранив основную часть дохода. Милиционер отчитывался о проделанной работе. Государство получало валюту. Все оказывались довольны. В дальнейшем милиция договаривалась и с бандитами. Те должны были сохранять в городе относительный порядок, чтобы не страдали простые жители и туристы, а милиция закрывала глаза на получаемый бандитами с проституток доход.

Впрочем, даже коррупция в МВД не шла ни в какое сравнение с ситуацией в некоторых республиках — например, в Узбекистане или Азербайджане. Назначение на государственные посты там продавалось за большие деньги. Потом эти расходы компенсировались взятками с подчиненных. А при назначении ректоров расходы по покупке должности компенсировались взиманием платы с абитуриентов. «На заборах цены на поступление в институт», — отметил в дневнике артист Ролан Быков, приехав в Баку в 1979 году. В Узбекистане при «хозяине» Шарафе Рашидове коррупция дополнялась ложной статистикой о масштабах производства хлопка. В итоге государство, неспособное проверить реальные объемы сдачи продукции, платило Узбекистану за несобранный хлопок, и полученные деньги (сотни миллионов рублей) тем или иным образом распределялись по всей властной вертикали республики.

Некоторые исследователи советской коррупции отмечали, что она в брежневской системе фактически была заменителем экономических реформ и поощрялась с самого верха. В общих чертах с этим можно согласиться. Одобряемая сверху коррупция — это рынок, на котором элита может потреблять по-капиталистически, но работать по-социалистически. Было много желающих поощрить подобный подход. Но следует иметь в виду, что руководство страны, находящейся на переломе, не могло быть едино в данном вопросе. Одни лидеры уже жили буржуазными ценностями, другие — пытались вернуть прошлое, третьи закрывали глаза на коррупцию, если она не выходила за «разумные» пределы, тогда как четвертые атаковали коррупционеров, но не ради защиты социалистических норм, а ради усиления собственных номенклатурных позиций в борьбе различных кланов. Массовое приятие коррупции доминировало скорее среди молодежной элиты, которая уже не воспринимала коммунистические нормы. Комсомольская номенклатура из поколения семидесятников училась у отцов делать деньги. Она не придумала коррупцию, а лишь укрепила и распространила сложившуюся практику. Семидесятники стремились к тому, чтобы легализовать подпольный бизнес и все тайное сделать явным. Комсомольцы начинали ездить по миру, обзаводиться имуществом, держать фигу в кармане и готовиться к той эпохе, при которой эту фигу можно будет показать вскормившей их системе. Молодежь соединяла «горластость, напористость и звучные декларации о „верности“ партии с редким цинизмом и голым практицизмом, с безудержным карьеризмом и подхалимством».

Актриса Елена Проклова, сидя на съезде комсомола, наблюдала реальную картину того, что представляет собой молодежная элита. Картина эта сильно отличалась от той, которая через телеящик предъявлялась народу. «Делегаты — кто бутербродом перекусывал, кто в морской бой резался, кто кроссворды решал, кто симпатичных женщин по залу высматривал… Господи, а как же судьбы страны, светлый путь ее молодого поколения?» С судьбами страны семидесятникам все уже было ясно. Они не надеялись вытянуть из трясины то, что погрузили в нее отцы и деды. Семидесятники хотели решить свою собственную судьбу и обеспечить если не светлый, то хоть слегка подсвеченный путь к личному благосостоянию.