Жуки в сумерках морали

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Вопросы без ответов

Аркадий и Борис Стругацкие — отчаянные спорщики. Их персонажи постоянно вступают в полемику, противоречат друг другу, сами себе и героям предыдущих книг. Причем такого, чтобы кто-то из героев выступал в роли резонера и четко озвучивал позицию авторов, а кто-то стоял в сторонке, подавал реплики для связности диалога и играл роль адвоката дьявола, здесь не заведено: каждая точка зрения у АБС продумана и аргументирована, это один из главных художественных принципов соавторов.

Читательская рецепция произведений Стругацких — во многом продолжение этого бесконечного спора. Отложив книгу в сторону, мы продолжаем размышлять: кто из героев прав? кто заблуждается? кто обманывает себя? кто пришел к ошибочным выводам под давлением обстоятельств необоримой силы? Мы продолжаем спорить, возражать, соглашаться, подбирать аргументы, перебирать варианты, строить теории (иногда вполне конспирологические) — это один из тех крючков, которыми проза Стругацких десятилетиями цепляет читателей.

В начале 1980-х, когда повесть «Жук в муравейнике» только вышла в журнале «Знание — сила», по КЛФ (клубам любителей фантастики) Советского Союза прокатилась волна обсуждений этого текста. И одним из самых популярных форматов стал «суд над Рудольфом Сикорски»: так советские фэны пытались разобраться, прав или не прав был глава Комитета по контролю, КОМКОНА-2, совершил ли он преступление, застрелив Льва Алабкина, или напротив — спас человечество от чудовищной катастрофы, участи хуже смерти. Прошло сорок пять лет, за окном сменилось три эпохи, как у Толкина, а споры до хрипоты не стихают по сей день и их участники по-прежнему приходят к диаметрально противоположным выводам — отталкиваясь от одного и того же текста.

Как отмечают исследователи, «Жук в муравейнике» — переломная, кризисная вещь братьев Стругацких. Работа над этой небольшой по объему повестью заняла у АБС почти пять лет (правда, с вынужденными перерывами) и стоила соавторам немалой крови — историю ее создания подробно, даже дотошно описывают Светлана Бондаренко и Вадим Казаков в 24-м томе Полного собрания сочинения Стругацких, подготовленного исследовательской группой «Людены». Братья наметили основной сюжет еще в 1975-м и уже готовы были всерьез засесть за повесть — но планы поломал Андрей Тарковский со «Сталкером», а затем отвлекли другие заботы. Однако в 1976–1977 годах, когда у Стругацких образовалась пауза в сценарной работе, к этому замыслу они слегка охладели и вместо него взялись совсем за другую историю — ту, которая позднее стала отчетом Льва Абалкина об операции «Мертвый мир» на планете Надежда. Впрочем, этот текст тоже не был закончен: завершив первый набросок, соавторы на время отложили рукопись, «признав неудовлетворительной». Любопытный нюанс: по исходному замыслу, героем-повествователем в этом тексте должен был стать не Лев Абалкин, а Максим Каммерер — что намекает нам на некоторое психологическое родство между двумя персонажами.

«Жук» — повесть во многом экспериментальная, и не только благодаря композиции, этим вложенным главам. По сути, перед нами «неправильный детектив» с висящими хвостами, история поиска и ликвидации преступника, который, возможно, и не преступник вовсе. Лев Абалкин, земной прогрессор, давно и успешно работающий на планете Саракш (и не где-нибудь, а в штабе предельно закрытой Островной Империи), становится то ли свидетелем, то ли виновником гибели своего наблюдающего врача (позывной «Тристан») и внезапно срывается с места, бросает все дела и летит на Землю — причем по прибытии на связь с начальством не выходит. По какой-то причине бегство Абалкина (проступок, по меркам Мира Полудня, не самый серьезный) вызывает у Рудольфа Сикорски, главы КОМКОНА-2, натуральную панику — и тот поручает найти Абалкина, задержать или как минимум установить за ним слежку своему доверенному заместителю, молодому сорокапятилетнему Максиму Каммереру. Но зачем, почему, в чем именно опасность Абалкина — сообщить исполнителю не спешит.

Собственно, повесть по большей части состоит из диалогов Каммерера с разными людьми (и нелюдями), которых навещал Лев после возвращения на Землю: учителем Абалкина, школьной подругой Майей Глумовой, голованом Щекном, киноидом с планеты Саракш, возглавляющим дипломатическую миссию народа голованов, и так далее. Об инопланетном происхождении Абалкина, о том, что КОМКОН-2 подозревает в нем «автомат Странников», гипотетической сверхцивилизации, цели которой земному человечеству абсолютно непонятны, Максим узнает только в самом финале. Одна из главных задач, которые ставили перед собой АБС при работе над этой повестью, — дать читателям не больше информации, чем имеет Каммерер в каждый конкретный момент, и это соавторам вполне удалось. Более того, часть поступков Абалкина так и не объясняется прямым текстом — хотя все ответы в повести, конечно, есть. Позднее, в мемуарной книге «Комментарии к пройденному», Борис Натанович Стругацкий составил список из одиннадцати сакраментальных вопросов, ответы на которые предстоит найти читателям:

«1. Что произошло между Тристаном и Абалкиным там, на Саракше?

2. Как (и зачем) Абалкин оказался в «Осинушке»?

3. Зачем ему понадобилось общаться с доктором Гоаннеком?

4. Зачем ему понадобилось общаться с Майкой?

5. Что ему нужно было от Учителя?

6. Зачем звонил он журналисту Каммереру?

7. Зачем ему понадобился Щекн?

8. Как удалось ему выйти на доктора Бромберга?

9. Зачем в конце повести он идет в Музей внеземных культур?

10. Что, собственно, произошло там, в Музее?

И наконец, самый фундаментальный вопрос:

11. Почему он, Абалкин (если он, конечно, не есть в самом деле автомат Странников, а по замыслу авторов он, конечно, никакой не автомат, а несчастный человек с изуродованной судьбой), почему не пошел он с самого начала к своим начальникам и не выяснил по-доброму, по-хорошему всех обстоятельств своего дела? Зачем понадобилось ему метаться по планете, выскакивать из-за угла, снова исчезать и снова внезапно появляться в самых неожиданных местах и перед самыми неожиданными людьми?»

Подсказок в тексте полно, но от выводов АБС уклоняются всеми возможными способами. И это, надо сказать, вообще характерно для трилогии о Максиме Каммерере («Обитаемый остров», «Жук в муравейнике», «Волны гасят ветер»). Чем старше становится герой, чем больше у него опыта, тем меньше Максим склонен судить и выносить безапелляционные суждения, тем больше в тексте сухих фактов, документов, свидетельств и меньше отвлеченных философских рассуждений. Меньше дидактики — и больше информации к размышлениям. «Думать — не развлечение, а обязанность», как сказано в другой вещи АБС.

Выводы предлагается сделать самим читателям. Может быть ошибочные, но свои.

Сумерки морали

В повести «Жук в муравейнике» три центральных персонажа: Максим Каммерер (от имени которого ведется повествование), Рудольф Сикорски и Лев Абалкин. Все трое — прогрессоры, двое бывших и один действующий. То есть говорить о центральном конфликте повести как о типичном, естественном для Мира Полудня, видимо, не совсем верно.

Стругацкие предельно четко показывают, какая пропасть лежит между прогрессорами и обычными землянами, коммунарами будущего, не прошедшими огонь, воду и медные трубы, не приучившимся непрерывно врать и лицемерить «в интересах дела» (это характеристика из ранней рукописи повести «Волны гасят ветер», не вошедшей в окончательный вариант). На других планетах они бескорыстно и самоотверженно учат, лечат, останавливают войны, спасают отчаявшихся, протягивают руку наивным мечтателям — но для такой работы нужна радикальная перестройка психики, жить с ней на Земле трудно, почти невозможно. Профессиональный прогрессор (не заблудившийся мальчик Мак Сим из «Обитаемого острова», не наблюдатель Румата из «Трудно быть богом», а тот, кто учился на их ошибках) — это человек, который отчетливо ощущает свое превосходство, тотальное доминирование «своей этики и своей морали» над этикой и моралью прогрессируемых. Что, конечно, избавляет его от рефлексии, иногда смертельно опасной в сложных ситуациях, но самым трагическим образом идет вразрез с общепринятой моралью Мира Полудня. На Земле, размышляет бывший прогрессор Максим Каммерер, «не любящий прогрессоров», но все еще склонный романтизировать свою профессию, «любой носитель разума априорно воспринимается как существо, этически равное тебе, когда невозможна сама постановка вопроса, хуже он тебя или лучше, даже если его этика и мораль отличаются от твоей. <...> Надо самому пройти через сумерки морали, увидеть кое-что собственными глазами, как следует опалить собственную шкуру и накопить не один десяток тошных воспоминаний, чтобы понять наконец, и даже не просто понять, а вплавить в мировоззрение эту некогда тривиальнейшую мысль: да, существуют на свете носители разума, которые гораздо, значительно хуже тебя, каким бы ты ни был... И вот только тогда ты обретаешь способность делить на чужих и своих, принимать мгновенные решения в острых ситуациях и научаешься смелости сначала действовать, а уж потом разбираться». Вот эти героические люди, которые сперва стреляют, потом спрашивают, а потом разбивают лоб о стену в приступе отвращения к себе, — прогрессоры и есть.

Бежавший с Саракша Лев Абалкин ведет себя как типичный земной прогрессор на грани психологического коллапса (а может, и за гранью). Он не готов к компромиссам, не собирается выслушивать оппонента, вникать в детали и нюансы, пытаться понять логику чужих поступков. Он четко и неотвратимо движется к вполне конкретной цели — как Максим Каммерер на последних страницах «Обитаемого острова» или дон Румата в финале повести «Трудно быть богом»: «было видно, где он шел». Только вокруг не мертвая планета Надежда, не королевство Арканар, не Саракш и не Гиганда, а Земля, и пистолетом двадцать шестого калибра здесь направо и налево размахивает один лишь Рудольф Сикорски.

Абалкин, надо признать, не самый приятный персонаж Стругацких, причем его проблемы начались задолго до того, как КОМКОН-2 необратимо сломал ему жизнь. Правда, и те замечательные люди, которые приняли злосчастное решение навсегда выслать Льва с Земли, особого доверия не внушают. Причем речь не только о Рудольфе Сикорски с его вполне объяснимой паранойей.

Вот как вспоминает свои отношения с юным Абалкиным Майя Глумова, его детская любовь: «Он лупил ее — ого, еще как! Стоило ей поднять хвост, как он выдавал ей по первое число. Ему было наплевать, что она девчонка и младше его на три года, — она принадлежала ему, и точка. Она была его вещью, его собственной вещью. Стала сразу же, чуть ли не в тот день, когда он увидел ее. Ей было пять лет, а ему восемь. Он бегал кругами и выкрикивал свою собственную считалку: „Стояли звери около двери, в них стреляли, они умирали!“ Десять раз, двадцать раз подряд. Ей стало смешно, и вот тогда он выдал ей впервые...» И эти крайне специфические отношения продолжались практически до того момента, когда Лев закончил школу-интернат и пошел учиться на Прогрессора. Между тем наблюдающий врач Абалкина, Ядвига Михайловна Леканова, «один из крупнейших в мире специалистов по детской психологии», доносит до сведения руководства КОМКОНа-2: «Лева Абалкин рос и развивался как вполне обычный мальчик, склонный, может быть, к легкой меланхолии и замкнутости, но никакие отклонения его психотипа от нормы не превышали средних значений и значительно уступали крайним возможным отклонениям».

То есть либо для людей Мира Полудня это повседневная норма — когда ребенок и подросток систематически избивает девочку на три года младше (что, очевидно, не соответствует действительности), или «крупнейший в мире специалист» проявил вопиющий непрофессионализм и чудовищную некомпетентность, прозевав серьезную психическую аномалию. При этом уважаемая Ядвига Михайловна входит во Всемирный совет, главный управляющий орган Мира Полудня, который, собственно, и принимал решения, связанные с «подкидышами» гипотетических Странников. При таком уровне профессионализма фатальная ошибка неизбежна: даже если бы ситуация с Абалкиным разрешилась благополучно, рано или поздно депутаты неизбежно довели бы человечество до катастрофы.

Это не единственное противоречие в повести. Например, представления Каммерера и его непосредственного начальника о функциях и полномочиях Комиссии по Контролю расходятся самым драматическим образом. «По роду своей деятельности мы в КОМКОНе-2 никогда никому и ничего не запрещаем, — размышляет Максим. — Для этого мы просто недостаточно разбираемся в современной науке. Запрещает Всемирный совет. А наша задача сводится к тому, чтобы реализовать эти запрещения и преграждать путь к утечке информации, ибо именно утечка информации в таких случаях сплошь и рядом приводит к самым жутким последствиям».

У Рудольфа Сикорски совсем иной взгляд на задачи Комитета: «Для ученых все ясно: не изобретай лишних сущностей без самой крайней необходимости. Но мы-то с тобой не ученые. Ошибка ученого — это в конечном счете его личное дело. А мы ошибаться не должны. Нам разрешается прослыть невеждами, мистиками, суеверными дураками. Нам одного не простят: если мы недооценили опасность. И если в нашем доме вдруг завоняло серой, мы просто не имеем права пускаться в рассуждения о молекулярных флюктуациях — мы обязаны предположить, что где-то рядом объявился черт с рогами, и принять соответствующие меры, вплоть до организации производства святой воды в промышленных масштабах». То есть воняет ли в доме серой или это просто показалось старому чудаку с запущенным респираторным заболеванием, будут решать не ученые со степенями, не управленцы из Всемирного совета, не коллегия экспертов, а руководство КОМКОНА-2 в лице Рудольфа Сикорски лично.

Таким образом, круг замкнулся. Единственное, в чем Сикорски разбирается досконально, от сих до сих, — это прогрессоры с их непрерывными сумерками морали. Да что там, он и сам прогрессор, несколько десятилетий возглавлявший земную агентуру на Саракше (кстати, под псевдонимом «Странник»), крупный специалист в области экспериментальной истории, коллега Антона-Руматы из «Трудно быть богом». Вся его параноидальная теория относительно «подкидышей» строится на глубоких знаниях о психологии и стратегии действий земных прогрессоров. На его страхе перед прогрессорами. На его вполне естественном для коммунара отвращении к прогрессорам — в том числе к самому себе. «Странник с глазами жаждущего убийцы» — таким его запомнили на Саракше, если цитировать по «Обитаемому острову». И эту репутацию он получил не на пустом месте, а подтвердил делами: «Странник взял со стола тяжелый черный пистолет, неторопливо поднял и два раза выстрелил, и чадо охватило руками пробитую лысину и повалилось на ковер...»

Когда Рудольф Сикорски (Странник) стреляет в Льва Абалкина (предполагаемый «автомат Странников»), он совершает символическое самоубийство. Решительно, по-прогрессорски: сам выносит приговор и сам немедленно приводит его в исполнение. Стреляет не столько в агента чужой цивилизации, ведомого навязанной «программой», сколько в фантом, сотканный из собственных страхов, неоправдавшихся надежд и задавленного чувства вины.

Стреляет в зеркало — и попадает без промаха.