«Жестокость воспринималась Петром I как часть работы»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

— У исследователей периодически накапливаются пласты статей, интервью и других материалов, из которых позднее складываются полноценные книги. Ваша работа — как раз этот случай. Не могли бы вы подробнее рассказать, как она складывалась? По какому принципу вы решили сгруппировать статьи и проанализированные в них документы — последние довольно разнородны?

— Последние годы мне нравится издавать исторические документы и комментировать их. Я считаю это важной работой, ведь документы «слепы» к читателям, которых надо вводить в контекст. 

У меня сложился следующий подход: публикация каждого документа состоит из большой статьи, которая вводит его в контекст эпохи, самого документа и комментариев к нему, которые необходимы для человека, точно не понимающего, о чем речь. Кроме того, я подготовил — с большим удовольствием — аннотированный указатель, также помогающий понять период. Например, слово «Германия» для людей XVIII века означало совсем не то политическое образование, которое мы ассоциируем с этим термином сейчас. Для наших современников это единая страна, для той эпохи — обобщенное название примерно трехсот германских государств.

В результате у меня накопилось около пятнадцати публикаций, посвященных политической истории первой половины XVIII века. Они разбросаны по разным, зачастую малоизвестным изданиям — например, один из материалов вышел в юбилейном сборнике в честь 90-летия одной архивистки. Тираж этого сборника составил примерно 50 экземпляров. 

Я решил собрать все эти материалы вместе, отобрал наиболее важные и интересные, а Европейский университет согласился это опубликовать. Книга, по моему мнению, получилась замечательная: она не только привлекает эстетически, но и доходчиво доносит все необходимое — там даны и комментарии, и сами оригиналы документов, и переводы.

— Первую главу вы посвящаете тексту, фигурирующему в школьных учебниках истории, — «речи-приказу» Петра I перед участниками Полтавской битвы. Сопоставляя «речи», приведенные в трудах историков различных периодов — Прокоповича (XVIII век), Бутурлина (1821 г.), Карцова (1851 г.), Юнакова (1909 г.), Ростунова (1989 г.), — вы отмечаете, что авторы «по цепочке» модифицировали петровские слова, убирая из них те или иные фрагменты. Как у вас появилась идея исследовать этот текст? Какие методологические принципы помогли в этой работе?

— Первый принцип — это недоверие к источнику, несмотря на его очарование. Второй — здравый смысл и готовность проверять то, что пишут и писали другие коллеги, особенно если те жили в далеком прошлом, не знали принципов источниковедения, ставших нормой сейчас, и имели идеологическую мотивацию «подкорректировать» материал. Речь Петра перед Полтавской битвой — именно такой случай.

У недоверия есть свои ограничения: объем работы, проделанной другими историками, огромен, все опровергать и перепроверять невозможно. Например, я могу использовать материал какого-то историка, который пишет, скажем, о Северной войне. Он, конечно, будет опираться на информацию, которую использовали его предшественники. В то же время понимание того, как формируется эта цепочка, позволяет представить, через какие «преломления» проходит оригинал и что может помочь с его поиском.

В случае с речью Петра я обратил внимание на то, что она по-разному воспроизводится в школьных учебниках, и решил докопаться до сути. Первой «инстанцией» стали «Письма и бумаги императора Петра Великого». Оказалось, что создатели данного, казалось бы, достовернейшего сборника тоже очень странно использовали источники: взяли материал речи из сочинения Феофана Прокоповича и представили это как документ, хотя сам Прокоповича пересказал речь Петра, нигде до этого ее не зафиксировав.

Потом я пошел дальше, выясняя, кто и как это использовал. В конечном счете получился «архивный детектив»: один соврал, другой придумал якобы найденный в военном архиве указ с речью Петра и так далее.

— В той же главе вы достаточно подробно анализируете труд Крекшина — собирателя и «литературного обработчика» исторических анекдотов, в подлинности которых сомневались современники. В речах Петра I, изложенных Крекшиным, фигурируют такие пассажи: «Вам известно, что кичливый и презорливый король… любезное наше отечество определил разделить на малые княжества и, введя в оное еретическую свою веру, совсем истребить?»; «Король Карл и самозванец Лещинский привлекли к воле своей изменника Мазепу и клятвенно утвердились, отторгнув Малую Россию, учинить из оныя независимое княжество под властию того изменника». С позиций послезнания такой дискурс может показаться схожим с романтическим национализмом и поэтому анахроничным. В этом нет анахронизма?

— Анахронизма в этом нет: такие сведения и утверждения встречаются в манифестах самого Петра. Там действительно шла речь о том, что Карл XII собирался разделить Россию, а Станислав Лещинский — присоединить Украину. Насколько это соответствовало реальным планам Швеции и Речи Посполитой, мы не можем сказать: ничего из описанных планов не осуществилось. Но подобная идеологема существовала. Крекшин, по всей видимости, был знаком с манифестами Петра и «литературно переложил» их, как автор исторического романа.

— Разве это не противоречит представлению о «прозападности» первого императора России?

— В августе 2025 года в журнале «Дилетант» вышла моя статья «Бессмертие Петра Великого». Там я показал, что для Российской империи характерно постоянное противопоставление себя другим империям. Эту постоянную идеологическую борьбу и отражает Крекшин.

Вообще, Петр считал, что Запад нам чужд. Согласно апокрифу — который, впрочем, укладывается в логику императора, — он говорил: «Возьмем на Западе все и повернемся к ним задом». Такая вот специфическая «прозападность».

— В следующей главе, посвященной завещанию супруги царевича Алексея кронпринцессы Шарлотты, вы подробно погружаете читателя в контекст системы династических браков Романовых с европейскими династиями, которую пытался выстроить Петр I. Дополнением к этому идут пояснения о том, что считалось нормальным и ненормальным, приемлемым или «дерзким» в выстраивании и поддержании монарших семейных связей в конце XVII — начале XVIII века. В то же время вы считываете в источниках — в частности, в переписке Шарлотты и императора Петра — недовольство обыденной в рассматриваемый период практикой родов при доверенных придворных. С чем может быть связана такая «рассинхронизация» — принцесса гипотетически должна была быть осведомлена о таких процедурах?

— В Европе того времени на родах царственных особ действительно обычно присутствовали многочисленные дамы. Они играли роль свидетельниц того, что не произошло подмены наследника. Поэтому возражения Шарлотты и правда кажутся очень странными, ведь, вероятно, она и сама так родилась. 

Возможно, Шарлотта была недовольна не публичностью родов, а женщинами, которых к ней приставил Петр. Это были довольно вульгарные русские дамы. Например, среди них числилась Дарья Гавриловна Ржевская — «княжна-игуменья» Всешутейшего Собора, собутыльница императора с репутацией развратницы. Вероятно, Шарлотта не хотела, чтобы они присутствовали при таком интимном деле. Но Петр настаивал на этом.

Стоит отметить, что в допетровской России роды августейших особ не были публичными. Это впоследствии породило слух о подмене самого Петра: родилась, дескать, девочка, ее тайно доставили в Немецкую слободу и обменяли на мальчика-немца. Император здесь действовал в соответствии с концепцией превосходства западных институтов, чтобы точно удостовериться: родился настоящий царевич — сын, а не дочь. Тем не менее это не помогло: после смерти царевича Алексея сплетни все равно распространялись.

— Вы упоминаете также о слухах вокруг Шарлотты — о том, что она на самом деле осталась жива. В XVIII веке такие толки порождали самозванческие авантюры различных масштабов и последствий — от истории с «княжной Таракановой» до пугачевщины. Но в случае с Шарлоттой сплетни затихли, не приведя к политическим потрясениям. Почему?

— В русской политической иерархии принцесса Брауншвейг-Вольфенбюттельская занимала очень низкое положение: немка, не учила русского языка, не интегрировалась в русское общество. Из всего, что мы знаем о ней, можно сказать, что она обособленно жила и постоянно жаловалась на Россию своей матери в письмах. Вообще, для нее этот брак был несчастьем: она умерла в 20 лет, нелюбимая мужем, в чужой стране, признаваясь якобы: «Умираю с облегчением». Довольно трагическая судьба.

Слухи о том, что Шарлотта выжила, пошли позже, но были абсолютно недостоверны. В книге я отмечаю: Петр лично вскрывал тело своей невестки, что довольно негуманно и неэтично, но в ту эпоху были другие стандарты биоэтики. Так, известна история одного убийцы, которого приговорили к смерти. Петр приказал его отдать для опытов своему личному врачу Николаю Бидлоо. И тот его вскрывал, и мужчина через несколько дней умер.

— В самом завещании, помимо стандартных указаний о распоряжении имуществом и долгами, встречаются личные пассажи, например «не так тягостна мне смерть моя, как глубока печаль, что суждено мне покинуть мир и место сие в тот момент, когда Ваше царское величество сами себя нехорошо чувствуете, и тем самым лишаюсь я возможности облобызать руку Вашего царского величества». Это просто этикетная формула того времени или выражение каких-то более глубоких чувств?

— Да, это этикетная формула. Судя по всему, Петр после этого все-таки приехал к ней. Тем не менее даже в этой этикетной формуле выражается предсмертная тоска молодой женщины, которая стала игрушкой в руках политиков, приехала в Россию, хотя не желала — но император настоял — и умерла от родильной горячки, то есть инфекции, которую занесли во время родов. Заключение об этом можно найти в институте Отта.

— Насколько принцесса Шарлотта «пришлась ко двору»? Остались ли свидетельства о ее характере и складе личности, помимо завещания?

— О личных качествах принцессы можно судить только по ее письмам к матери Кристине Луизе Эттингенской и к деду Антону Ульриху Брауншвейг-Вольфенбюттельскому, потому что отец никакой роли не играл. Шарлотта была воспитана так же, как и все немецкие принцессы, и не только немецкие. Так воспитывалась и будущая Екатерина II. Девочка с самого начала знала, что ее должны обязательно выдать замуж за какого-нибудь иностранного принца. Конечно, желательно, чтобы этот принц был молод, красив, с «правильной» сексуальной ориентацией. Но так не всегда выходило. Между прочим, это одна из причин, почему взрослые дочери последнего императора так и остались в девицах: не было подходящих, приличных женихов. Это вообще было большой трагедией в царственных семьях.

Петру очень хотелось породниться с европейскими династиями, войти в круг избранных, что, собственно, и удалось. Но царевич Алексей для Шарлотты был совершенно чуждым человеком: матери она жаловалась на грубость мужа. У него была фаворитка, он бросал ее на многие месяцы. Жалобы принцессы говорят о том, что она, в общем-то, была совершенно невинной жертвой. Их нельзя рассматривать как проявление скверного характера.

Настоящих близких в России у Шарлотты не было. Тем не менее она приехала к мужу с маленькой свитой — вместе с одной принцессой, которая была ее ближайшей подругой, и служащими. Судя по просьбам отпустить их домой, ее любили в этом маленьком дворе.

— Переходим к вопросу о другом человеке, попавшем в переплет, — о царевиче Алексее. В третьей главе вы делаете почти сенсационное признание: «Для начала (мы) не можем точно сказать, как называлась институция, которая вынесла смертный приговор наследнику русского престола». С чем такая неопределенность, тянущаяся три века, может быть связана? Неужели историки не обращали внимания на эту деталь?

— Историки в данном случае чаще всего опирались на «Историю Петра Великого» Николая Герасимовича Устрялова, которая выглядела как не требующая проверки или ревизии. Однако когда начинаешь с чистого листа, становятся видны некоторые промахи Устрялова. Взять количество подписей на приговоре — он неправильно их посчитал. Сути процесса это не меняет, но заставляет задуматься. 

Глядя на подписи, я задался вопросом: как это вообще можно было провести суд с участием пары сотен человек? Куда они могли вообще поместиться? Что же за организация называлась судом?

Многие, слыша слова «процесс над царевичем Алексеем», представляют чинный процесс. В архиве материалы по нему хранятся как дело с обложкой, где написано «суд». А если по существу — и моя глава этому посвящена, — это был не суд, а судилище. Формально это называлось судом, но на самом деле его участники в лучшем случае собрались один раз, и то, возможно, были открыты окна, чтобы все офицеры, которые были включены в число подписантов приговора, все-таки это видели. 

В сущности, это не было настоящим судом не потому, что не было этой организации — формально можно назвать любое количество людей судом, — а потому что не было процедуры. Судьи не могли допрашивать царевича, о защите не идет и речи. Вся процедура была настроена на то, чтобы было обвинительное заключение. Как я там пишу: его привели, поставили перед неким собранием, и Петр обратился с прокурорской речью по поводу своего сына.

Все эти и иные обстоятельства, как и сами подписи, свидетельствуют о том, что понятие «суд» неприменимо к данному случаю в силу того, что не было ни организации, ни процедуры. Вот это и привело меня к тому, что я обратил внимание читателя именно на это обстоятельство — лишний раз для тех, кто в это не верит, чтобы убедились в нелегитимности происшедшего события.

— У современного читателя в целом возникают сомнения по поводу легитимности суда с пытками. У человека того времени вопросы бы возникли к пыткам августейшей особы и отсутствию свидетелей серьезнее, чем крепостная. Какими были последствия для политического имиджа Петра после такого процесса? Или детали удалось скрыть?

— Детали процесса были известны, в том числе духовенству, и стали еще более широко известны из опубликованного приговора. Петр специально подготовил для царевича обвинительный документ, где описал намерение Алексея захватить власть. Но для общества — как и в нынешней жизни — постановления властей выглядели неубедительно. В результате в народе сразу же пошли слухи о том, что император задушил своего сына.

Тогдашняя пропаганда не отличалась искусностью, она была примитивной и прямолинейной, поэтому публикации следственных дел были широко распространены. Порой это порождало казусы. Например, до суда над царевичем, в 1718 году, проходило так называемое Суздальское дело: бывшая царица Евдокия Лопухина, постриженная в монахини, обвинялась в сожительстве с майором Глебовым. Детали дела были опубликованы — представления о том, что можно публиковать, а что нельзя, в те времена отличались «свободой» по сравнению с нашими днями. 

Уже при Елизавете Петровне — спустя 30 лет — один человек в разговоре упомянул царицу, жившую с майором. Когда его притащили в Тайную канцелярию, он ответил нечто в духе: «А в чем, собственно, проблема? Я вообще-то прочитал это в манифесте, где Суздальское дело описывалось». Так что «Сегодня в газете, завтра заблокировано» — не специфическое явление наших дней.

— В четвертой главе вы отходите от процедурных тонкостей и фокусируетесь на реконструкции мотивов царевича Алексея и одного из свидетелей по его делу — Василия Долгорукова. Вы подробно разбираете, как царедворец на допросе интерпретировал в свою пользу вменяемые ему слова в адрес царевича, как сам Алексей решился на следствии давать показания на всех — «ближних и дальних». Насколько это было типично для той эпохи? Достаточно ли для того, чтобы прояснить мотивацию и психологию людей того времени, письменных источников?

— Как известно, на следствии главное правило — не говорить того, о чем тебя не спрашивают. Алексей же обладал, как выяснилось, замечательной памятью, что вообще важно для правителя. Он вспоминал рассказы, компрометирующие других людей; ситуации, происходившие за несколько лет до этого. При этом его не пытали.

Я понимаю людей, которых пытали. У меня недавно вышла книжка вместе с этой, о которой вы говорите, она называется «Дело Циклера». Там страшным пыткам подвергли, например, окольничего Алексея Соковнина: его пытали четырежды, в последний раз — огнем. Он оберегал своих детей: хотя следствие хотело втянуть их в дело, он говорил об их непричастности, несмотря на пытки. Когда читаешь — это, кстати, об ощущениях при создании образа исторического — эти допросы, то в горле комок встает. Потому что человек, несмотря на зверские пытки, остается человеком.

А царевич Алексей оказался мерзавцем. Он множество других людей, в том числе князя Василия, попросту утопил, спасая себя. И это его характеризует, потому что его не пытали. Пытки же начинались, согласно закону, в подтверждение того, что он говорил. Но, если бы он ничего не говорил, его все равно пытали бы. То есть пытки было невозможно избежать.

Но, опять же, как мы можем судить других людей в прошлом, давать им какие-то оценки? Только в сопоставлении — например, Соковнина и царевича Алексея или Соковнина и Циклера. Сам полковник Циклер, который затеял заговор против Петра, все время пытался выкрутиться, засыпая других людей, и таким образом оговорил пятнадцать невиновных.

Одним словом, никто из нас — ни вы, ни я — не можем сказать, как бы мы повели себя, оказавшись даже в нашей тюрьме. Мы не можем этого сказать. Но есть какие-то, я бы сказал, общечеловеческие принципы. И люди, оказавшиеся в сталинских застенках и признавшиеся под воздействием пыток, все в конце концов говорили, что это все их принудили, что это все придумано.

Но в данном случае судьба Долгорукова попросту была связана с показаниями Алексея. Так, царевич и его соратник Александр Кикин — Кикин помог Алексею бежать за границу — хотели ложно обвинить царедворца. Но выяснилось, что это ложное обвинение не сработало. То есть его бы сразу выпустили, если бы царевич не стал подробно рассказывать о своих разговорах с Долгоруковым. А тот — воин, солдат, — ну вот он растерялся. И это, кстати, говорит о том, как люди начинают себя вести в застенках. Одни проявляют мужество, другие слабость. Одни начинают выкручиваться, другие сразу же признают вину.

Посмотрите замечательную картину Сурикова «Утро стрелецкой казни». Там изображены стрельцы, которых ведут на казнь. И великий художник показал различные отношения к смерти — к тому, что было. Один, как, может быть, помните, стоит, голову повесил: он готов. А рыжий такой с ненавистью смотрит на Петра. Возле него жена с ним плачет. А он с ненавистью смотрит на Петра. То есть люди по-разному воспринимают даже момент перед собственной гибелью.

Когда историк характеризует какую-либо личность, на нем лежит огромная ответственность. Ибо эти люди никогда не могут ответить. Они безответны, они в полной нашей власти. И в этом смысле очень важно проявлять объективность, терпимость, толерантность. Только неопровержимые факты могут позволить давать такие характеристики, какие я рискнул дать.

— По итогу прочтения книги психологический портрет Петра I складывается противоречивый: император заботлив с невесткой, но ставит ее в унизительное положение и вскрывает ее тело после смерти; считывает настроения солдат и умеет их воодушевить, но в отношении к собственному двору применяет принцип круговой поруки; смерть Шарлотты вызывает у него слезы, но сына Алексея он готов отправить на пытки. Почему так? И может ли историк ответить на это «почему» — или это уже компетенции других специалистов?

— Вопрос сложный. Знаете, Ольга Чайковская, в свое время очень известная журналистка, сказала: «Гоголь мог написать Чичикова, а Чичиков Гоголя — никогда». 

Петр — невероятно сложная личность. Я пятьдесят лет занимаюсь Петром, у меня есть так называемая в сети биохроника «Жизнь день за днем», где я 350 печатных листов выложил, где каждый день его жизни отражен. И я все равно всей глубины постичь не могу.

Кстати говоря, отвечая на конец вашего вопроса: как многие специалисты устремлялись изучать личность Петра с помощью различных психиатрических и психологических наук — Юнга и тому подобное. Это все, мне кажется, неубедительно, потому что современная психология и психиатрия опираются на опытное знание, которого здесь не может быть. Ибо сведения о характере Петра прошли через сознание других людей, это зафиксировано только на бумаге.

Тем не менее, конечно, какие-то попытки, какие-то наметки личности его можно сделать. И то, что вы сказали, это характерно: он очень противоречив. Вы видели там в моем тексте, как генерал Долгоруков говорит: «Если бы не царица, я бы от него убежал к шведам». Здесь имеется в виду царица Екатерина, которая все время смягчала его. Его характер был для окружающих, по-видимому, совершенно ужасен. Многие современники писали его секретарю о том, чтобы подали доклад, который прислал человек, когда государь будет в добром расположении, когда он в хорошем настроении. А если он в плохом настроении, то лучше не подавать, потому что он обязательно даст отрицательный ответ.

В то же время такие перепады вообще характерны для самодержавных правителей России. У Пушкина об этом хорошо сказано — «Куда подует самовластие». О Павле I есть похожая история: когда он подписывал приговоры, его якобы донимала муха, и чем больше она его донимала, тем жестче становились приговоры.

Петр, оказавшись у власти при очень драматических обстоятельствах, видел всюду врагов — во-первых. Во-вторых, он никому не доверял. Известны случаи о том, как он вообще спал на собственном кафтане, в котором лежали письма, чтобы никто не смог их посмотреть. Одним словом, личность чрезвычайно противоречивая.

Я сейчас пишу книжку для экскурсоводов, если так можно сказать, по вопросам о Петре Великом. И один из вопросов был: «Петр жестокий?» Он был жестоким. В народе ходило такое выражение: «Если государь с утра крови человеческой не попьет, то ему хлеб днем не естся». Но это не было, как бы сказать, опричниной Ивана Грозного — источником наслаждения. Жестокость воспринималась Петром I как часть работы — продвижения России вперед. Император считал, что русские люди не способны сами добиться блага, поэтому их надо принудить. И вот этот прогресс — хваленый прогресс через насилие — проходит через всю историю России.

Поэтому если возвращаться к характеру Петра, то это был фанатик государства. И в борьбе с теми, кто был против, для него не существовало никаких ограничений.