Женщина, которая любила Игоря Талькова

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Елена Ипатова. Горькая моя звезда. Пермь. Издательство «Закамская сторона», 1993. Содержание

Вечером 6 октября 1991 года 41-летняя разработчица системы автоматизации инженерных расчетов «Автор» Елена Ипатова разложила карты. Расклад вышел на редкость плохим: карты показали ей смерть, слезы, боль, горе и несчастье «везде, вплоть до отдаленного будущего». Спустя три дня Елена узнала, что в эти самые минуты в Ленинграде умирал музыкант-мультиинструменталист, писатель, поэт, киноактер, основатель рок-группы «Спасательный круг» и просто надежда русского народа Игорь Тальков.

Если так и было — а я уверен, что все именно так и было, — это, без сомнения, удивительно. Елена Ипатова, впрочем, ничего странного в этом не увидела бы: на страницах своей книги она признается, что верит во всякого рода мистические проявления бытия, серьезно относится к приметам, и даже гороскопы ей никогда не врут, а если и ошибаются, то только в незначительных мелочах. 

Но я бы сказал, что это просто удивительное совпадение. Еще более удивительное совпадение — в том, что спустя ровно тридцать пять лет после описываемых событий я решил впервые за долгое время пройтись по пермским букинистам. Когда-то главный «Букинист» нашего города был культовым магазином — соседи из Челябинска и Екатеринбурга даже рассказывали, что в девяностые и нулевые специально ездили в него из своих городов. На этот раз его посещение меня расстроило — за последние годы «Букинист» по ассортименту превратился в нечто, похожее на полки для буккроссинга в общественных местах: даже Стивена Кинга, который в нем всегда был в изобилии, вытеснили какие-то совсем мусорные сборники отечественной фантастики.

Зато он открыл несколько филиалов, и посещение одного из них вернуло мне пошатнувшуюся было веру в пермских библиофилов. Особенно я поразился тому, что на полке с поэзией нашлось место кому-то, кроме Беллы Ахмадулиной. Я полистал кустарно изданную книжку некоего профессора из Политеха, который решил выпустить мемуары в стихах по случаю собственного юбилея. Стихи были нарочито чудовищны, но меня порадовало предисловие, которое профессор доверил написать своему университетскому коллеге. «Юбиляр в своих стихах обращается к личностям вроде Менделеева и Лейбница, и в реальности этих бесед я нисколько не сомневаюсь, зато сомневаюсь в разборчивости автора — достаточно сказать, что в числе этих бесед есть и беседа со мной», — самокритично писал автор предисловия.

Но мое внимание привлекла не эта книга. Под юбилейными мемуарами обнаружилось издание в цветной обложке. С обложки на меня своим фирменным взглядом, в котором отпечаталась тревога и боль за судьбу Отчизны, взирал Игорь Тальков. Однако это был не его сборник. Книга называлась «Горькая моя звезда». Некая Елена Ипатова посвятила ее памяти Игоря Талькова, о чем и сообщила на обложке.

Следующее, что привлекло мое внимание — предисловие Владимира Степанова, издателя газеты «Русский пульс». Название газеты показалось мне многообещающим, хотя раньше я про «Русский пульс» ничего не слышал. 

Выпусков «Русского пульса», кажется, не сохранилось в свободном доступе, но все же мы косвенно можем судить о содержании газеты по некоторым цитатам. Например, журнал «КоммерсантЪ-Власть» от 1992 года приводит опубликованный в газете рецепт выживания русских людей в трудные времена:

«По мнению „Русского пульса“, русский народ недоедает потому, что большая часть продовольствия растрачивается на прокорм никому не нужных стариков и инвалидов. „Старые люди требовательны и наглы. И при этом хотят, чтобы их жалели и уважали“, — пишет газета и предлагает передать здоровым детям продукты питания, предназначавшиеся старикам».

Видимо, подобные полезные советы были интерпретированы врагами русских людей как-то превратно, потому что в начале интервью с редактором «Русского пульса» Владимиром Фомичевым, опубликованном в 1992 году в газете «Патриот», его автор с горечью констатирует: «Естественно, газету не жалуют те, кому ненавистны сами понятия „русский“ и „патриот“, кто на все патриотическое вешает ярлык „фашизма“».

Как бы там ни было, полезные советы населению газета «Русский пульс» раздавала относительно недолго: в октябре 1993 года, после провала путча, ее закрыли вместе с пятнадцатью другими оппозиционными изданиями, в числе которых также оказались газеты «День», «Русский порядок», «Московский трактор», «К топору» и другие.

Но пока «Русский пульс» существовал, его редакция оставалась чуткой к горестям и терзаниям русского человека. Именно поэтому газета оказалась единственной, кто осмелился опубликовать отдельные главы книги Елены Ипатовой (все остальные издания, в которые Елена их посылала, ответили или молчанием, или разгромными рецензиями) еще до того, как целая книга вышла в пермском издательстве «Закамская сторона», а издатель «Русского пульса» Владимир Степанов написал уже упомянутое мной предисловие к ее книге.

«В те дни, месяцы и уже годы, что Россия живет, страдая и мучаясь, без Игоря Талькова, появилось несколько книг о нем», — Степанов начинает свой текст с этих слов, чтобы отметить, что книга Ипатовой занимает в этом ряду особое место. Как бы снимая с себя ответственность за все, что мы далее прочитаем, издатель «Русского пульса» сообщает, что жанр книги «Горькая моя звезда» определить трудно, что это — первая и, вероятнее всего, последняя книга Ипатовой, и вообще она не журналист, не поэт и не писатель, а обычная женщина из провинции, наделенная качествами, «которые обобщенно можно назвать одним словом — русскость».

«И никакие „Анжелики“ и „Эммануэли“ не смогут, хочется верить, вытеснить с наших книжных полок скромное издание „Горькой моей звезды“ — этих ста страниц горя и плача русской женщины о расстрелянной русской Звезде», — такими словами Степанов завершает предисловие. Эти его надежды оказались не такими уж пустыми. Вот взять хотя бы меня. «Анжелики» и «Эммануэли» на моих полках не было и нет (во втором случае я ограничил свое знакомство экранизацией), а «Горькая моя звезда» теперь есть — и я этим фактом очень доволен, поскольку книга, действительно, выдающаяся. 

Несмотря на чрезмерное увлечение гиперболами и гнилым пафосом, Владимир Степанов оказался предельно точен в описании книги — он ничего не преувеличил, это действительно «сто страниц горя и плача русской женщины». 

Для меня это осознание стало довольно-таки неожиданным, поскольку никакого настоящего драматизма я от этой небольшой книжки не ждал — дело было не только в предисловии, располагающем скорее к глумлению, нежели к чему-то еще, но и в подобных пассажах самой Ипатовой, которые попались мне на глаза при беглом просмотре:

«Разновидностей человеческого организма всего две, независимо от того, в одежде ли этот организм, частично ли он раздет или вообще весь голый. А поскольку [все в этом] убедились, то как-то начинает раздражать, когда второй, пятый, сотый раз продолжают убеждать в этом, активно и публично обнажая те части тела, которые каждый и у себя может посмотреть, причем бесплатно. Ладно еще, когда эти обнаженные части похожи, скажем, на два яблочка с розочкой или бананчик с листиками. Но ведь не менее усердно демонстрируются „натюрморты“ из парочки „гнилых помидор“, в нагрузку к которым прилагается старая „мочалка“, и перезрелого горького перчика — от них унитаз шарахнется в сторону и объявит забастовку, хотя он более, чем кто-либо другой, предназначен для того, чтобы быть снисходительным к различным интимным подробностям. Видимо, перед нашим искусством поставлена задача — уподобить нас унитазам».

Но, как оказалось, подобные постперестроечные потоки сознания (в данном случае, как легко догадаться, Ипатова осмысляет новую медийную реальность девяностых) встречаются в книге не так уж часто. Да и вообще, выкладок, от которых читателю (в данном случае, мне) захотелось бы провалиться сквозь землю, оказалось всего две — в одной автор утверждает, что раз уж у нас Государство, то и нужен нам Государь, а не президент, а во-второй описывает проведенный эксперимент: однажды Ипатова попросила подруг назвать нескольких русских поэтов, а, когда те называли фамилии, повторяла вопрос с нажимом на слово «русский» — тут уже подопытные, не будучи в силах назвать ни одной фамилии, сползали по стене. Эти эпизоды хоть и многое говорят об авторе книги (любительница Игоря Талькова оказывается идейно близка Игорю Талькову, вот так сюрприз), но зато их можно пересчитать по пальцам. Основной же объем книги, состоящей из двенадцати небольших глав, занимают размышления Елены Ипатовой о разных аспектах человеческой духовности и культуры. В этих главах поэзия переплетается с прозой, а публицистика — с вкраплениями философских эссе и дневниковых заметок. Но, в каком бы жанре ни писала и о чем бы ни размышляла Елена, она всегда пишет и размышляет об одном: о своей невосполнимой утрате и о травме, с которой годами не удается совладать.

«Мое теперешнее состояние трудно назвать жизнью, но это, к сожалению, еще и не смерть. Смерти я давно не боюсь, а сейчас даже обрадовалась бы ей, но она не приходит. <…> Эта книга — о моем несостоявшемся Счастье, имя которому — Игорь Тальков. Я пишу ее в Продолжение Его Жизни. Другой цели у меня нет».

«Горькая моя звезда» — это сто страниц, полных боли и безнадеги, и читать их в принципе непросто, а некоторые эпизоды и вовсе душераздирающие. В одном из них Елена возвращается в свою пустую квартиру, бросается к распахнутой ветром форточке, вдыхает холодный зимний воздух и вдруг чувствует на себе чей-то взгляд. Это взгляд Игоря Талькова. Ипатова подходит к нему и прикасается к его груди, ощущая тепло и биение его сердца. Далеко не сразу становится понятно, что речь идет даже не о призраке и не о фантазии, а о висящей на стене фотографии. Фотографий Игоря Талькова у женщины в доме, судя по всему, немало — отдернув руку от теплого трепещущего снимка, она прикасается еще к одному и обнаруживает, что он абсолютно холоден. С тех пор в ее квартире существуют «живой» и «мертвый» портреты певца.

Это происходит на третий год после его гибели. Новогодние праздники в этом году Ипатова встречает одна — сидя в пустой квартире посреди портретов кумира, в слезах и с бутылкой вина. Она вообще одинока: однажды она проговаривает это почти прямо, жалуясь на цыганку, бросившую ей фразу «Несчастье твое, одиночество, от тебя самой идет», но это и без всяких проговариваний понятно.

В какой-то момент в принципе становится трудно отличить реальность, в которой она обитает, от тревожных галлюцинаций. Прикосновение к ожившему портрету в этом тексте описывается как нечто само собой разумеющееся, не требующее каких-то дополнительных пояснений, взаимодействие с мертвыми происходит запросто («я подарила книгу Игорю» вместо «я принесла книгу Игорю на могилу»), а разговоры с Богом возникают в повествовании буднично и без всяких дополнительных вступлений:

«Ближе и роднее Души я не встречала. И обрушилась на меня щемящая тоска, и настоящее горе, и боль, и обида — как будто летел ко мне из Мечты корабль со сказочным принцем, и на моих глазах потерпел крушение, и Чуда при этом не случилось. Душа кричала, билась и рвалась вслед за ним:

— Боже, возьми меня к себе! — просила я.

— Ты испугаешься, — ответил Бог».

Из подобных диалогов с Богом становится ясно, что только они и удерживают Елену Ипатову от окончательной гибели, поскольку именно Бог дал ей понять, что ее предназначение на Земле — написать книгу в память об Игоре Талькове. На момент издания книги отыскать другие причины ей не удалось: послесловие было написано через три года после гибели ее главного героя, и по послесловию видно, что боль Елены за это время ни капли не уменьшилась.

Единственное, чем Ипатова смогла хоть немного ее приглушить — надеждой на вечное возвращение. Единственное, чем она в связи с этим озабочена — необходимостью предпринять что-то, чтобы в следующий раз Игорь Тальков избежал смерти, и ей не пришлось бы писать эту книгу вновь и вновь.

Год прошел. Год — из сотни веков,
Как у Игоря в песне поется.
Возродится Россия, вернется Тальков.
Если будем мы с ним, он вернется.

Нет никаких сомнений в том, что среди бесчисленного множества альтернативных вселенных были, есть и будут те, в которых Игорь Тальков выжил после выстрела или вовсе избежал ранения. В числе этих вселенных, в свою очередь, есть те, в которых пермская программистка и Русский Поэт встретились, полюбили друг друга и полностью воплотили свою судьбу в том варианте, который казался Елене единственно верным.

В этих вселенных есть только одно маленькое несовершенство — в них не написана книга Елены Ипатовой «Горькая моя звезда», а значит, в них недостает довольно-таки яркого документа эпохи, в котором нашли свое отражение и странный исторический период, и причудливость человеческого чувства.