Запреты, или Русские литераторы жаждут начальства

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность. Информация о наркотических средствах, психотропных веществах и их аналогах носит исключительно информационный характер и не является пропагандой их употребления.

Современные государственные запреты не нравятся никому — ни правым, ни левым, ни «патриотам», ни западникам. Точнее, оппоненты всячески веселятся, когда запреты касаются противоположного лагеря — популярного беллетриста, автора детективов или маститого героя труда. Хотя вроде ясно уже и одним и другим, что запреты почти неуправляемы и 

Распалась цепь великая,
Распалась и ударила, —
Одним концом по барину,
Другим — по мужику. 

Ну что за сравнение, скажет внимательный читатель, ну как можно сравнивать! Вернемся к цепи чуть позже, допускаю, что преувеличение.

Так что же за запреты, что за меры вступили в силу позавчера, в первый день весны (и ранее)? С 1 марта в России нельзя продавать лицам младше 18 лет книги с упоминанием наркотических средств, а тем, кто старше, — без полиэтиленовой герметичной упаковки, специальных знаков «18+» и восклицательного знака в треугольнике, а также без соответствующего текста: 

«Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность».

Уточним, речь идет не о тех книгах, где говорится: «Употребляй наркотики!» — это было бы пропагандой наркотиков, такие книги вовсе запрещены, — а о книгах, в которых лишь упоминаются нехорошие вещества (даже если они при этом и осуждаются). Ну например, захочет подросток почитать захватывающую книжку про английского детектива конца XIX века — ан нет, погоди до совершеннолетия. Не знаю, подойдут ли под роль «пропагандистов» интеллигентные, но несознательные бабушки и дедушки, подсунувшие внучку любимую с детства повесть «Знак четырех» (не путать с «Сердцами четырех» нехорошего Сорокина, к которому мы тоже еще вернемся). А книг таких продается — страшно себе представить — десятки тысяч, по крайней мере! (По крайней мере у трех участников немногочисленного «патриотического» числового союза на некоторых книгах такая маркировка должна быть.)

Уже давно не могут продаваться вовсе книги, изданные организациями, которые признаны нежелательными на территории России, например альбомы по искусству или исследования по библеистики одного американского университета.

Кроме того, почти как в случае с нехорошими веществами, книги со словами «иноагентов», даже если речь всего лишь о блербе, должны быть запечатаны и снабжены соответствующими наклейками.

Книги про народные верования покупать еще можно, а вот про ведьм, которые за сатану, уже нельзя, как и книги про сатанизм.

Книги, где упоминаются лица нетрадиционной сексуальной ориентации, не могут продаваться вообще, без всякого снисхождения, даже если подобное лицо в них осуждается, — «ж*** есть, а слова нет». 

И уверяю вас: дальше запретов будет только больше. Уже поговаривают об ограничениях на книги, пропагандирующие нетрадиционные ценности (не те, которые были выше, а другие), отказ от деторождения и так далее в том же духе.

Ну про «террористов с пером» и прочих фальсификаторах я и не говорю.

И все же последние мартовские ограничения — самые массовые.

Какой смысл в этих ограничениях? Почему государство так бережет россиян от одноногого Джонатана Смолла и дикаря с Андаманских островов? Есть несколько одинаково сомнительных версий. Вот самые популярные:

Первая. Глупость исполнителя. Вспомним Милюкова. Вторую часть высказывания не приведу, а то придется заблюрить, как принято сейчас шутить в некоторых издательствах.

Вторая. Попытка создать такие условия, чтобы любой книжный магазин, любое издательство можно было в любой момент закрыть. Некое такое предупреждение для всех игроков: «Мы вас контролируем — не шалите; если что — пеняйте на себя».

Третья. Создать условия для закрытия всей розничной книжной торговли. Что ни говори, два крупных маркетплейса контролировать проще, чем сотни (да, да уже не тысячи) маленьких и не очень маленьких книжных магазинов. Ведь маленький книжный магазин, расположенный вдали от столиц, с тремя-четырьмя работниками, физически не сможет выполнить все требуемые ограничениями манипуляции: наклеить тысячу наклеек, запаковать столько же книг. Нужен по крайней мере еще один сотрудник, а за счет чего увеличивать на 25–30% фонд оплаты труда, не говоря уже о других сопутствующих расходах, при падении рынка?

Кроме первой, конспирологической версии, две другие справедливы отчасти, но описывают следствия, а не причины. Предположу, что, когда власть берется что-то контролировать, она оперирует только запретами и преференциями. Запреты универсальны, преференции — лишь для некоторых. Универсальные запреты и выборочные преференции — это вообще чисто русский способ управления. Близость к власти позволяет избегать запретов. Не уверен, что, скажем, в книжной лавке Государственной думы (если такая есть) все ограничения исполняются очень уж строго. У нашей власти просто нет других инструментов. Так что причины не в этом. А тогда в чем? Давайте попробуем разобраться.

1 марта подошел очередной последний срок для много раз переносившегося поручения президента о переводе книжной отрасли из подчинения Минцифры в Минкульт. Дело в том, что в России каждая сфера деятельности курируется каким-нибудь государственным ведомством. После ликвидации госкомитета (агентства) по СМИ и печати его функции передали в Министерство цифрового развития. Теперь вот некоторые литераторы страстно хотят перевести книжников под крыло Министерства культуры. И по идее, «куратор» должен лоббировать интересы своей отрасли, разрабатывать для нее единые правила и так далее. Однако наши «кураторы» умеют только запрещать.

А что же сами книжники? Разве им не все равно, к какому ведомству их относят? Ведь большинство издателей и книготорговцев от вышестоящей организации не получают вообще ничего. Крупным игрокам и так приходится близко прижиматься к власти, они с каким угодно министерством договорятся, пусть хоть это будет Росугольснаб. Так почему же некоторая часть российских литераторов так усиленно муссирует переход из одного «подчинения» в другое? Ведь власть всего лишь вырабатывает правила, издатель и книготорговец ими только пользуются, а писателю-то и вообще все равно. Министерство не Аполлон, священной жертвы не требует. 

Ответ прост, и он не в персоналиях. Просто некоторые литераторы и примкнувшие к ним копирайтеры хотят показать свое влияние на власть. Хотят привлечь внимание власти. Группа писателей очень хочет… выполнять поручения власти. Хотел написать «служить», но разница между службой и обслуживанием очень хорошо описана кем-то из классиков. «Смотрите! Мы за вас! Мы всегда готовы следовать вашей линии, отрабатывать повестку». А власть, такая-сякая, не слышит этой мольбы. Новую иерархию выстраивать не хочет! «Поймите, только мы готовы вам помочь, готовы обслужить в лучшем виде!» — кричат они. 

Почему же им нужна новая иерархия и чтобы ее устанавливало именно государство? Иерархия, выстроенная на основе не гамбургского счета, а кулуарного сговора? Видимо, все дело в том, что не готов читатель в большей своей части покупать книги в соответствии с повесткой одобренных государством новостей. Как и 45 лет назад не готовы были читатели покупать материалы XXVI съезда КПСС — тогда весь пятимиллионный тираж разошелся в нагрузку к другим популярным книгам, их и сейчас на маркетплейсах можно за 50 рублей купить, дешевле просто не бывает. А как было бы хорошо, если бы и сегодня книги патриотически настроенных авторов печатались тиражом в пять миллионов экземпляров! Но выпускать книги себе в убыток может только государство.

Они и апеллируют к советской модели. Но только к одной ее стороне — привилегиям, благам для некоторых. Дачи и гонорары большие иметь хотят, а вот строить узкоколейку в нечеловеческих условиях и слепнуть, как Павка Корчагин, не хотят. Да и что-то сомневаюсь я, что лучшие советские писатели в свое время вставали на сторону власти исключительно ради личных благ. Может, они считали советскую власть своей? Были, конечно, и те, кто охотно стоял в очереди за благами, но где сейчас их книги? Удивительно, что и сегодня ради мелких благ, ради правительственной телеграммы, похлопывания по щеке, некоторые наши литераторы готовы на все, даже на отказ от своего и так невеликого дарования.

Видный деятель отечественной культуры так прямо и говорит: «Без литературы невозможна идеология государства». Высказывание глубокое и интересное, особенно когда его произносит человек, считающий себя левым. Позабыл, наверное, энгельсовскую цитату: «Идеология — ложное сознание». Вот идеологи XXVI съезда КПСС про нее помнили, так, может, кому-то стоит не пожалеть 50 рублей и купить на Мешке те самые «Материалы»? Конечно, сильная идеология, разделяемая обществом, порождает идеологическую — лучше сказать, идеологизированную — литературу, но ведь не только ее. Литература и искусство вообще не очень готовы служить, редко когда придворной литературе удается войти в мировой канон, чаще это поденщина. Та же литература, которая становится классикой, отвечает на запросы общества, а не власти. Они могут совпадать или не совпадать, но чаще писатель выбирает сторону обездоленных, униженных и оскорбленных, безгласных. Чехов, Толстой, Достоевский, Тургенев, Лермонтов, Гоголь, Пушкин власть не обслуживали, а спорили с ней. Вот и получается, что идеология с литературой связана, но совсем не так, как предполагает современный претендент в классики.

Другая книжная блогерка идет по этой дорожке (служебной лестнице) еще дальше: «Так-то Сорокин после скандала с „Наследием“ уже не наш автор. Перешел в тамиздат и печатается у иноагента за границей». Не наш — в смысле не русский? Как Бунин, Горький, Герцен, Ходасевич, Бродский, Набоков, Газданов, Виктор Некрасов? Вот так, действительно, и происходят изъятия из национальной литературы по идеологическим основаниям.

Не уверен, что такая картина русской литературы — без Мамлеева и Лимонова — устроила бы и «патриотических» писателей.

Но кто открыл этот ящик Пандоры с запретами и ограничениями? «Мерзкие либералы», «оседлавшие литературу с 1991 года»? Разве в 1990-е Прилепин или Проханов были запрещены? Впрочем, бессмысленно спорить и что-то доказывать. Их слова не для дискуссии, не для диалога, а для присяги власть имущим.

Дело в том, что стремление наделить власть функциями по управлению литературой, представление о том, что литература должна прислуживать власть имущим, может привести только к ограничениям и запретам. По-другому эта система просто не умеет работать. Нарушение автономии творца, ограничение свободы мысли и слова приводят лишь к деградации общества. Мы не раз это видели и в XIX, и в ХХ веке. Можем повторить?

На моей Родине до последнего времени сохранялось уважение к печатному слову. Может, из-за монотеистической книжной традиции, может, из-за модернистского советского века, построенного на текстах, сжигание книг было невозможно. Не Антанта, не заговор атлантистов загоняют нас в новое средневековье. А именно вы, борцы с «ложными ценностями», приближаете костры из книг. Ради чего? Персональной пенсии на казенной даче?

«Отче! прости им, ибо не ведают, что творят».