«Я поехал в город посмотреть, есть ли там Бог»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Известность британскому писателю и философу Олафу Стэплдону принесли его научно-фантастические романы. Однако начинал он как поэт: в 1914 году был напечатан его первый и единственный сборник стихов «Псалмы новых дней» (Latter-Day Psalms). Выход книги не стал событием. Во-первых, из 500 экземпляров большая часть сгорела в пожаре от бомбежки, не дойдя до читателя: шла Первая мировая война. Во-вторых, составившие сборник верлибры, по-видимому, были не слишком удачными; по крайней мере, «Псалмы» не переиздавались ни при жизни Стэплдона, ни позже. Хотя, на мой взгляд, некоторые вещи из этой книги заслуживают внимания. Взять, например, первое стихотворение, «Город», которое начинается так:

Я поехал в город посмотреть, есть ли там Бог*.

В городе лирический герой встречает много страданий (идет война), вследствие чего приходит к не слишком оригинальным, но весьма смелым выводам:

И все же Бог допустил истребление невинных. Доставляет ли Всевышнему удовольствие приносить души в жертву?

Я горделиво промолвил: «Если Бог действительно существует, мне такой Бог не нужен.

<…>

Я объявляю Тебе войну, дьявольский Бог. Даже если Ты убьешь меня, я добьюсь справедливости и милосердия вопреки Твоей воле»*.

Впрочем, уже в следующем стихотворении поиски Бога приводят к совсем иным результатам:

И увидел я, что дух превосходил все, что я называл добром, и был милосерден сверх моего милосердия.

И, поразившись, я сказал: «Воистину, Ты — единственный Бог в моем сердце. И Ты правишь звездами»*.

Я привел эти строки, так как в них уже проступают черты того, что позже будет сильнее всего занимать Стэплдона-прозаика: здесь и попытки понять устройство мироздания, найти, кто правит звездами, и стремление проникнуть в суть духа, будь то дух человеческий, объединяющий живущих на Земле, вселенский или космический.

В 1910–1920-е годы основными профессиями Стэплдона были преподавание и публицистика. Он читал лекции по философии, истории, психологии и литературе, писал статьи в газеты, пока не решил наконец выразить свои взгляды в художественной прозе. Две самые известные книги Стэплдона — это его первый роман «Последние и первые люди» (1930) и примыкающий к нему «Создатель звезд» (1937). Отзывы критики на «Последних и первых людей» были по большей части положительными, а некоторые — и вовсе восторженными. «Ни одна другая книга не оказала большего влияния на мою жизнь», — писал Артур Кларк, а Станислав Лем в конце 1960-х высказался еще категоричнее: «В сравнении с этой книгой, созданной почти сорок лет назад, вся научная фантастика — один сплошной регресс». Однако с современной точки зрения роман кажется очень странным. Больше всего он напоминает учебник, описывающий будущую историю человечества от XX века до его последних дней. История эта охватывает два миллиарда лет, за которые успевают смениться 18 генераций людей. Каждая из них представляет собой новый биологический вид: одни люди получаются сами собой в ходе эволюции, другие выводятся целенаправленно (здесь нашли отражение модные в то время идеи об искусственном улучшении человеческой природы).

Стэплдон подробно рассказывает почти о каждом виде: что он представлял собой, как появился, какие традиции практиковал, с какими вызовами ему пришлось столкнуться. Само по себе это интересно хотя бы как попытка показать образы мышления, этические системы и ритуалы, совершенно не похожие на привычные нам; однако написанные Стэплдоном коллективные психологические портреты человеческих обществ, сменяющих друг друга, порой выражаются запутанными абстрактными формулировками, суть которых нелегко уловить:

Мир, каким он стал после европейской войны, является одним из знаменательных моментов древней истории, потому что он в сжатом виде выражает как пробуждающуюся дальновидность, так и неизлечимую слепоту, как импульсивное стремление к высшему всеобщему благу, так и маниакальное стремление к родовой обособленности расы, которая была все же лишь несостоявшимся человечеством*.

Часто попытки описать психологию той или иной генерации или отдельной нации смотрятся очень искусственно (так, в качестве одной из черт России отмечается «интуитивная и мистическая беспристрастность»). Одни описания Стэплдона выглядят настолько ходульно и нелепо, будто их сочинял ребенок; другие напоминают не лучшие образцы постмодернистской философии.

Еще одна беда романа: за исключением отдельных эпизодов, в нем нет героев. Недостаток такого решения ясен: исторический очерк о победе Пятых людей над обитателями Венеры, не говоря уж о длинных абстрактных описаниях и философских рассуждениях, не вызовет у среднестатистического читателя такого же сильного эмоционального отклика, какой пробудила бы необходимость сопереживать конкретным действующим лицам. В защиту романа следует сказать, что для того времени подобный формат изложения казался более привычным, чем сегодня: писательница Мария Галина поясняет, что в начале ХХ века европейская фантастика была лишь способом изложения идей о мироустройстве.

Сюжетной основой книги стала идея о немонотонном характере развития цивилизации: ее подъемы неизбежно сменяются в романе спадами, кризисами и катастрофами, ставящими под угрозу само существование человечества. Причины их самые разные: техногенные катастрофы, эпидемия психических заболеваний, нашествия микроорганизмов, астрономические катаклизмы… Стэплдон пояснял в предисловии, что сознательно решил роман в подобном ключе, рассматривая его не как предсказание, но как попытку предостережения человечества.

«Последние и первые люди» — мягкая научная фантастика: упор в романе сделан на гуманитарную составляющую. И в этой книге, и в остальных вопросы философии, религии, политики, общественных отношений, психологии и морали занимают Стэплдона явно сильнее, чем экономика, наука, техника или приключенческие мотивы. Тем не менее в романе немало любопытных научно-фантастических идей: разумные облака, образованные микроорганизмами; летающие и живущие под водой люди; мозг с вживленным радиопередатчиком; выращивание более эффективных человеческих тканей; увеличение продолжительности жизни до десятков тысяч лет; объединение в разуме одного человека ощущений всех индивидов популяции; возможность просмотра далекого прошлого путем погружения в особое состояние, близкое к трансу; искусственный синтез химических элементов, ядерная энергетика и энергетика, основанная на аннигиляции вещества и антивещества; терраформирование планет и их перемещение к другим звездам; формы жизни, питающиеся энергией радиоактивного распада; панспермия — рассеивание по галактике «семян», из которых при благоприятных условиях может развиться новая жизнь; нарушение принципа причинности, то есть влияние будущего на прошлое; и другое. Многое из этого списка было позаимствовано фантастами последующих поколений. Любопытно, что Стэплдон не предсказал появление компьютерных технологий и интернета, гаджетов и искусственного интеллекта; с другой стороны — за век, прошедший после выхода романа, некоторые из его фантастических идей воплотились в действительности.

Кажется, ни до, ни после «Последних и первых людей» ни один фантаст не отваживался на столь масштабную задачу — показать историю человечества на протяжении двух миллиардов лет! Но Стэплдону и этого было мало. Его роман «Создатель звезд» гораздо монументальнее: если действие «Людей» не выходит дальше Солнечной системы, то «Создатель» предлагает читателю грандиозную экскурсию по галактике, Вселенной и даже за ее пределы. Каких только форм организации жизни и разума и приспособления пространства не встречает рассказчик за время своего путешествия! Здесь планеты-полипы и мыслящие звезды, искусственные небесные тела и перемещение звезд по галактике, общегалактический и всекосмический разум, галактические войны и множественность вселенных, двумерное время и миры с альтернативными законами физики. Помимо общей занимательности и того, что роман содержит огромный банк идей и сюжетов для авторов, работающих в жанре научной фантастики, эти изобретательные описания служат хорошей иллюстрацией того, насколько формы жизни, мышления и общественного и политического устройства могут оказаться не похожи на привычные нам.

«Создатель звезд» кажется более удачным романом, чем «Последние и первые люди»; нелепых фрагментов, подобных тем, которые нетрудно отыскать в первом романе Стэплдона, в нем практически не встретишь. Но, к сожалению, «Создатель» унаследовал другой недостаток «Людей»: практически единственный герой книги — рассказчик, с которым никаких приключений не происходит (он лишь созерцает миры как сторонний наблюдатель), поэтому Стэплдон вынужден рассказывать, а не показывать, что снижает эмоциональный накал повествования. Взять, например, бесстрастное сообщение рассказчика:

В течение всех наших приключений мы порой бывали так подавлены невероятным количеством страданий и жестокости в некоторых мирах, что воля изменяла нам, телепатические способности пропадали, и мы оказывались на пороге безумия*.

Действительно, если существуют обитаемые миры, помимо нашей планеты, то и суммарное количество скорби во Вселенной может быть неизмеримо больше, чем на Земле. Но насколько ярче эта мысль выражена, например, в «Попытке к бегству» братьев Стругацких, которые не постулируют ее прямым текстом, а предлагают читателю прийти к ней самостоятельно, наблюдая за приключениями героев на планете Саула.

Вернемся к «Создателю звезд». Путешествуя, рассказчик пытается понять смысл необъятности мира; выяснить, стоит ли за устройством мироздания какой-то разумный замысел, и если да, то в чем он заключается. К концу романа герой предстает перед Создателем звезд — своего рода демиургом, конструирующим разнообразные законы бытия и все более сложно устроенные миры. Создателю оказываются не чужды человеческие чувства: он любит свои творения, а результаты его экспериментов доставляют ему то удовольствие, то огорчение; впрочем, рассказчик оговаривается, что:

…Говорить так о всемирном творящем духе — это примитивно его «очеловечивать». Ибо действия такого духа… не имеют ничего общего с человеческим образом мышления и совершенно непостижимы для человека. Тем не менее лишь этот примитивный символизм позволяет мне как-то передавать свои ощущения посредством грубых понятий.

Другой краеугольный вопрос, которым задаются рассказчик и его эпизодические собеседники:

[Он] обратился ко мне: «Если бы он спас все миры, но замучил бы всего одного человека, ты бы ему простил? Или если бы он был слегка груб всего лишь с одним глупым ребенком?.. О, Создатель, даже если ты уничтожишь меня, мне следует воспевать тебя. Даже если ты причинишь боль моим близким. Даже если ты обрушишься на все твои прекрасные миры и уничтожишь их. Ибо если ты так сделаешь, это должно быть правильно».

Неизвестно, читал ли Стэплдон Достоевского, но перекличка со знаменитым монологом Ивана Карамазова о том, стóит ли высшая гармония слезинки ребенка, очевидна.

«Создатель звезд» был написан в 1937 году, когда перспектива новой мировой войны постепенно становилась реальностью. Один из смыслов этой книги, хотя и не главный, — ее антивоенный посыл. Некоторые строки романа звучат сегодня удивительно свежо:

Перестроив себя для беспощадной войны, забросив на время конфликта всю приличествующую им деятельность, они убьют в себе все лучшее гораздо эффективнее, чем это сможет сделать враг.

Темы, поднятые в этих двух романах, занимали Стэплдона и в других его произведениях. Одна из таких тем — существа с особыми мыслительными способностями и то, как им удается существовать в мире людей, зачастую настроенных враждебно. Об этом — роман «Странный Джон» (1935), который очень хвалил Станислав Лем: «Никто еще вещи лучшей [о становлении сверхчеловека] не написал, и, сдается мне, вряд ли кто-либо сможет Стэплдона перещеголять». Это уже «нормальный» роман с сюжетом и полноценными действующими лицами; его заглавный герой — молодой человек, наделенный сверхразумом:

Чем старше я становился, тем более одиноким себя ощущал, так как все меньше и меньше людей были способны понять хотя бы половину того, что я говорил*.

Джон пытается отыскать себе подобных и найти свое предназначение: прекрасно понимая свою особенность, он осознает, что рожден для чего-то значимого. На его плечах — вся тяжесть мира, ведь замыслы его — космического масштаба: они связаны не с развитием человечества, а с чем-то бóльшим, так как, поясняет Джон, «Homo Sapiens находится в конце своего пути, и я не собираюсь тратить свою жизнь на возню с обреченным видом». Даже предотвращение новой мировой войны он полагает слишком мелким для себя занятием, «разведением кур», отвлекающим от настоящего, «животворного» дела.

Джон — герой симпатичный, хотя некоторые его поступки вызывают, мягко говоря, оторопь: так, отыскав пару десятков себе подобных и основав тайную колонию сверхлюдей на удаленном тихоокеанском острове, он начинает с того, что хладнокровно уничтожает его коренное население; до этого он так же спокойно расстреливает встреченных в океане моряков с потерпевшего крушение судна. В ответ на возмущение рассказчика Джон объясняет, что, оставив их в живых, он был бы вынужден раскрыть факт существования колонии, что нарушило бы все его планы. Иначе говоря, цель оправдывает средства. Но не все так просто. Человеческая мораль, продолжает Джон, осуждает убийство существ того же вида, но допускает уничтожение нижестоящих видов, то есть животных, — например, в случае опасности. Так почему же Джону, небезосновательно причисляющему себя к Homo Superior, не позволено убить нескольких представителей нижестоящего по отношению к нему вида Homo Sapiens?

Наряду с довольно странными описаниями быта и занятий колонистов роман содержит и весьма меткие психологические зарисовки:

…Существует практически всеобщая необходимость ненавидеть хоть что-то, сознательное или бессознательное желание возложить на что-то свои грехи, а потом уничтожить. В совершенно здоровом сознании… эта нужда играет малую роль. Но практически все вокруг больны, поэтому им просто необходимо кого-нибудь ненавидеть. Чаще всего они ненавидят своих соседей или жен, мужей, родителей, детей. Но гораздо увлекательнее ненавидеть чужаков. В конце концов, нация — это просто сообщество ненависти иностранцев, этакий суперклуб ненависти.

Особым мозгом был наделен и герой романа «Сириус» (1944): эта книга названа по имени овчарки, в результате лабораторного эксперимента получившей разум, сопоставимый с человеческим. Перекличка с «Собачьим сердцем» очевидна, хотя Стэплдон его вряд ли читал: первое издание повести Булгакова на английском вышло в 1968 году. Биолог Алексей Филипьечев в послесловии к русскому изданию «Сириуса» отмечает, что прототипом ученого Томаса Трелони, вырастившего разумную собаку, с большой вероятностью стал Иван Павлов, чьи работы были хорошо известны в Британии. Его же называют и среди многочисленных прототипов профессора Преображенского. Далее приведу цитату из «Сириуса»:

Очень скоро след привел его к желанной добыче. Перед ним стоял громадный баран с короной рогов и мускулистой шеей. Сириус стоял перед животным, которое тоже нюхало воздух и рыло копытом землю. Вдруг Сириус ощутил, как человеческое в нем снова одерживает верх. К чему убивать такое прекрасное животное? Но баран был созданием человека и воплощал собой рабство всех пастушьих собак. Сириус кинулся на него*.

Отраженный здесь внутренний конфликт разума и звериных инстинктов Сириуса, проявляющийся и в других ситуациях, казалось бы, тоже роднит его с Шариковым с его привычкой ловить блох зубами и бессмертным «Вчера котов душили-душили, душили-душили, душили-душили, душили-душили…» Однако различий здесь больше, чем сходства: ведь у Шарикова никакого внутреннего конфликта нет. Он мало склонен к рефлексии над собственной сущностью и предназначением, будучи занят более земными делами: документ, должность… Сириус же мучительно отыскивает свое призвание; несмотря на собачье обличье, человеческого в нем гораздо больше, чем в антропоморфном Шарикове. Отсюда и другое отличие двух героев: Шариков — плоть от плоти победившего пролетариата, в то время как Сириус остро ощущает свою инаковость, одиночество (несмотря на все усилия, Трелони не смог вырастить другую собаку, равную ему по разуму):

Ужасное одиночество вдруг охватило Сириуса. Таким одиноким может чувствовать себя пилот, пролетающий над вражеской территорией: под ним — одни враги, над ним — только звезды. Но одиночество Сириуса было много горше: все человечество против него; собратья не способны его понять; нет стаи, которая бы приняла и утешила его, которая нуждалась бы в его службе.

«Собачье сердце» и «Сириус» отличаются и стилистически: повесть Булгакова ярче, сочнее. Но и «Сириус» весьма добротная книга; на мой вкус, это лучший роман Стэплдона. Фактически он повествование о контакте человечества с иным разумом, ведь для такого рассказа гораздо важнее особенности этого разума, нежели то, откуда он взялся — из земной лаборатории или с другой планеты.

Другая тема, занимавшая Стэплдона во многих его книгах, — сверхразум, представляющий собой не один выдающийся ум, но коллективный разум обыкновенных индивидов. Она поднимается и в «Последних и первых людях», и в «Создателе звезд», и, например, в повести «Пламя» (1947) о пришедшей на Землю с Солнца цивилизации разумных бессмертных язычков пламени, умеющих телепатически общаться и до определенных пределов изменять свои организмы, подстраиваясь под изменяющиеся внешние условия. Цель язычков — служение духу, хотя внятно объяснить, что это означает, у них не получается в силу несхожести образа мышления с человеческим и того, что «наука духа» у человека совершенно не развита.

Вообще, дух — будь то дух космический или дух человечества — еще одна излюбленная тема Стэплдона. Еще в «Создателе звезд» немало слов сказано о самопознания мироздания, эволюции коллективного разума, постижении космического духа, что бы это ни значило: слова «дух» и «духовный» встречаются в тексте романа почти 300 раз. Этой же теме посвящен непростой мистический роман «Из смерти в жизнь» (1946). По сюжету английский бомбардировщик, вылетевший на задание, взрывается над целью. Пережив миг смерти, его хвостовой стрелок ощущает мысленное единство с шестью другими членами экипажа, объединяясь с ними в единую нематериальную субстанцию — дух экипажа. Вскоре рядом возникают духи других убитых; но и дух убитых вскоре умирает, перерождаясь в дух человеческий. Этот новый дух вспоминает свое прошлое, размышляет над настоящим, после чего ему открывается видение о будущем. Но и это не все: далее появляются такие сущности, как дух вселенский, Темная незнакомка и Другой (это Создатель звезд, с которым мы уже знакомы)… Дух человеческий рефлексирует, пытаясь осмыслить свою будущую смерть (которая, как и предыдущие смерти, представляет собой своего рода перерождение, воплощение в духе более высокого уровня) и понять свое место в мироздании.

Об остальных романах Стэплдона упомяну лишь кратко. В их числе — неудачные «Последние люди в Лондоне» (1932); неоконченный «Создатель туманности» (1933), переработанный в «Создателя звезд»; «Тьма и свет» (1942), предложивший два возможных варианта будущего в зависимости от того, победят ли силы «тьмы» или «света»; «Разделенный человек» (1950) — о мужчине, в котором живут две личности; и незаконченные «Четыре случайные встречи», также затрагивающие тему духа.

Были у Стэплдона и разнообразные рассказы, о которых вспоминают крайне редко, полагая их чем-то второстепенным, и совершенно зря. Среди них — религиозная притча «Семя и цветок»; любопытная политическая фантазия «Восток — это Запад»; изобретательный этюд «Мир звука» о представлении мира звуков геометрическим пространством, по которому можно путешествовать; проникнутые хорошим юмором «Взбунтовавшиеся руки» и, быть может, лучший из всех рассказов — очень достоверный психологически «Современный волшебник». В отличие от романов Стэплдона, которые в большинстве своем кажутся затянутыми, его рассказы по большей части плотные и компактные — словно бы их писал другой человек.

Олаф Стэплдон, участник Первой и свидетель Второй мировых войн, не был в восторге от человечества, «находящего силу, не находя мудрости»: не зря Странный Джон осознал своим сверхразумом, что самое подходящее название для системы мыслей и знаний, выстроенной людьми, — безумие. Быть может, это слишком категорично, но не будем забывать: Джон понимал больше нас. Да и язычок пламени, расписывая потенциальные выгоды, которые сулит человечеству сотрудничество с огненным народцем, не стеснялся в выражениях:

…Вы перестанете быть недовольными, растерянными, ожесточенными, злопамятными духовными уродами, каковыми большинство из вас сейчас является*.

Увы, и разумные язычки пламени, и быстрое улучшение человеческой природы — фантастика. Зато реальность — это книги Олафа Стэплдона, которые заставляют о многом задуматься и, несмотря на свой суховатый стиль, способны при их вдумчивом прочтении помочь человеку стать хоть немного лучше.