«Я написала то, что хотела бы прочитать сама»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

— Буквально в первых строчках романа «Можно и так сказать» говорится, что главный герой, писатель Аркадий Нуров, не любит, когда его называют писателем. Ты тоже этого не любишь?

— Приведу пример с Лениным — он в анкетах писал о себе «литератор», и это подавалось как пример скромности. А мне всегда казалось, что называть себя литератором или писателем — это как раз нескромно. Это слишком громкие слова, и сейчас они особенно обесцениваются, потому что писателей стало очень много. Я постоянно говорю на встречах и в интервью: у нас не хватает читателей, а писателей уже переизбыток. Меня всегда смущали люди в нашей профессии, которые слишком серьезно относятся к характеристике того, что они делают. Я вообще не люблю определения жанров и профессий. Мне кажется, человек просто должен делать свое дело. Кто писатель, а кто нет — пусть другие разбираются. В общем, конечно, я  писатель, но стараюсь по возможности избегать этого слова.

— То есть это отчасти автобиографическая вещь?

— В любой книге есть биографические моменты: что бы автор ни говорил, он пишет про себя. Но в данном случае я попыталась отойти в сторону, потому что персонаж, во-первых, мужчина, а во-вторых, у него совершенно другая ситуация. Мой герой получил все возможные премии. У меня до сих пор нет ни одной крупной. Парочка, которыми я могу похвастаться, — это премия Бажова и итальянская премия, которой уже сто лет. А так у меня шорт-листы и две премии читательского голосования за «Девять девяностых» и «Каждые сто лет» — за это я очень благодарна читателям, потому что такое признание, может быть, сто́ит даже выше официальной награды. Но мой герой — совсем другой. Перелом у него происходит как раз оттого, что он вдруг не получил награду. Он поражен, потрясен и благодаря этому начинает меняться. Да, он себя слегка недооценивает, у него есть комплексы, но в глубине души он понимает, что чего стоит. Эта история — не о человеке, обиженном на несправедливость раздающих награды, она о человеке, которому надоело главное дело его жизни.

— В книге целая галерея литераторов — есть ли у них прообразы из реального мира?

— В прямом виде нет. Типажи я складывала как обычно: черты одного, фигуру от другого. Некоторые вещи я утрировала: на самом деле никто у меня не вызывает ни безумного отвращения, ни безумного восторга. Какие-то вещи я брала из наблюдений — волей-неволей мне приходится вращаться в этом мире, хотя я стараюсь держаться на расстоянии, мне так комфортнее. Там есть зарисовки с натуры, и мне кажется, они получились смешными. Вообще, книжка получилась смешная, мне об этом уже сказали те, кто ее прочитал.

— Какой еще реакции ты ждешь на свою книгу?

— Ожидания читателей могут быть обмануты. Когда автор много лет работает и у него серьезный багаж — а у меня он есть, я давно этим занимаюсь, — все примерно знают, чего ждут от этого автора. Может, хочется немножко нового, но все-таки из того же разряда. А эта вещь совершенно другая. Я вообще никогда не пишу, чтобы кому-то угодить. И здесь я ни о ком не думала — написала то, что хотела бы прочитать сама. Это экспериментальный роман.

— Жанр обозначен как роман-мизанабим — никогда раньше не встречал это слово.

— Его никто не встречал. Не буду называть имена, но все мои знакомые интеллектуалы спрашивали, что это такое. Мне это было приятно, я люблю незатертые слова. Конкретно это пришло от сына: мы с ним обсуждали что-то, и прозвучало слово «мизанабим» — по типу «мизансцены». Я так и хотела назвать роман — «Мизанабим», но мой издатель Елена Шубина сказала, что это перебор, и мы придумали другой вариант, а слово перешло в определение жанра. При всей моей нелюбви к определениям и жанрам.

В романе спрятана пьеса, там есть начатые неоконченные произведения, много отсылок, скрытых и явных цитат, мелких тонких вещей, которые я ценю в прозе. Даже фамилия главного героя не случайна. Уверена, что половина читателей не заметит всех этих деталей при первом чтении, а возможно, даже при втором. Это не потому, что я умная, а все тупые, а потому, что у всех разный багаж чтения. Читатель может обладать другим, не менее широким, но совпадения могут произойти, а могут и нет.

Я думаю, это книжка для многоразового чтения, если кому-то будет интересно копаться. Кто-то прочитает ее как веселую историю, посмеется, тоже хорошо. Меня устраивает любой вариант. 

— Получается, это такой постмодернистский роман, с обилием интертекста.

— Ну в общем, да. Это как в живописи: было бы странно в наше время писать пейзажи в духе Шишкина. Во-первых, никто так уже не умеет, а во-вторых, это не принято — такая живопись сегодня подходит разве что для кабинета провинциального мэра или губернатора. А люди со вкусом, отражающие время, в котором живут, так уже не пишут. То же самое с литературой. Писать в духе чистого реализма, как раньше, — кому-то, возможно, это нужно, но я бы уже так не смогла. Мы это переросли. Все интересное, что сейчас делается, так или иначе постмодернизм.

— А что ты думаешь о популярной сейчас литературе автофикшна?

— Мне это неинтересно, потому что там опять акцент на определение жанра. Я предпочла бы прочитать просто талантливо написанную книгу. И сама определить, какой это жанр. Когда начинают втискивать неопределяемое в рамки, мне становится скучно. 

— «Можно и так сказать» — это первая твоя крупная вещь после «Каждые сто лет». Тяжело ли было писать что-то после завершения такой эпопеи?

— Это совсем другое. Роман европейского или американского типа — небольшой текст. Кирпичи сейчас уже редко пишут. Может быть, я подустала от больших текстов. Мне хотелось написать роман, который можно прочесть за день, без особых усилий, и чтобы я не сидела над ним долго. Мне было нелегко его писать, но в принципе с годами мне вообще стало трудно писать. Мне все это немножко надоело, наскучило. Как будто бы основное я уже сказала. Я не говорю, что больше не буду писать, но романов в ближайшее время, скорее всего, не будет.

Я с удовольствием пишу рассказы — продолжаю их писать. В новом сборнике «Дачники» в «Редакции Елены Шубиной» вышел, наверное, мой лучший рассказ за всю жизнь — он называется «Участки». Я к своим текстам строга и предвзята, не люблю, когда запросто хвалят, особенно когда знаю, что можно было лучше, но этим текстом я довольна. В следующем году планируется к выходу мой собственный сборник «Игра в города». Туда войдут и «Участки». Часть текстов из новой книги была опубликована в коллективных сборниках, часть написана специально. Это будет литературная поездка по городам, которые мне запомнились, и не обязательно те, что я полюбила. Например, нелюбимый Владивосток там есть, а Ульяновск, который я очень люблю, упоминается вскользь. Ульяновск, наверное, третий мой любимый город в России после Екатеринбурга и Москвы. Я там была несколько раз, махнут платочком — и я снова туда помчусь. Ульяновск запал мне в душу.

— Получается, сборников рассказов у тебя уже больше, чем романов?

— Да, значительно. Не потому, что они легче даются, — все дается тяжело. Просто сборники пишутся быстрее из-за желания издателей: нужно сделать книгу на выбранную тему, авторам дают задание — как школьное сочинение, которое нужно написать к сроку. Если ты приличный человек, ты пишешь в срок, чтобы никого не подвести. Текст уже у тебя, никто не забирает права, и так постепенно формируется твоя собственная книга. Рассказы я быстро придумываю и достаточно быстро пишу. Ну как быстро? Хороший рассказ — это минимум месяц. Хотя есть люди, которые за день могут написать рассказ, а за полгода — роман.

— Как Стивен Кинг.

— Пример, к которому мы все стремимся.

— Но читатель лучше принимает и покупает романы?

— Сегодня все хотят романы. С романом проще податься на премию. Я этого не делаю уже несколько лет и в ближайшее время не собираюсь. Мне хватило сезона «Каждые сто лет», когда я была в шорт-листах «Ясной Поляны» и «Большой книги», и там меня обошли в пользу биографий и каких-то других текстов — может быть, хороших. Но я-то знаю, чего стоит моя книга. Конечно, я понимаю, что это лотерея, но участвовать в розыгрыше призов сейчас не хочется.

С романом больше шансов, что заметят. Читатели любят романы. Это моя старая мысль: мы живем в эпоху больших текстов и длинных сериалов. Жизнь постоянно дергает — то одно, то другое. Сегодня нет бензина, завтра конец света. Человеку нужно на что-то опираться. Кому-то повезло: он может опереться на семью, любимое дело, — но  есть те, у кого с этим не сложилось. Для них большой роман или сериал служат зоной комфорта. Ты весь день с ума сходишь от новостей и коллег, приходишь домой, открываешь книгу — а там все герои на месте, ты помнишь, как их зовут, тебе с ними хорошо. В этом причина, почему мы любим большие книги, хотя времени на них как будто бы и нет.

— Прочитать вечерком главу-другую как посмотреть пару серий.

— Да, это дает ощущение стабильности. Все ужасно, но у них-то в книге  все продолжается. Даже если у них конец света и маньяк-убийца — люди продолжают жить, не теряют надежды.

— Роман «Каждые сто лет» не получил премий — а как его приняли читатели? Осталась ли ты довольна их реакцией, продажами?

— Я очень довольна. У книги много читателей, она стала бестселлером, ее до сих пор покупают, я получаю письма и отзывы. Шла речь об экранизации, но меня, к сожалению, обманули. Пользуясь случаем, расскажу эту печальную историю: год назад я выиграла в конкурсе «Экранизация», но ее организаторы не выполнили свои обязательства. Единственный, кто выполнил обещание, — это партнер премии, издательский сервис «Ридеро», они выплатили денежное вознаграждение. А съемки фильма не состоялись, мне даже не сделали предложения. Людям не стыдно давать публичные обещания и тихо их отменять. Бог им судья.  Но книгу читают, у нее есть поклонники, которые после нее стали читать и другие мои тексты. «Каждые сто лет», «Завидное чувство Веры Стениной», «Перевал Дятлова» — наверное, это три мои самые успешные книги.

— «Горожане». Чем отличается новая редакция от изначальной?

— Для начала скажу, что я очень рада, что «Горожане» вышли в новом оформлении. Обложку делал Владимир Мачинский, он же оформлял «Каждые 100 лет», «Завидное чувство», «Армастан». Он нашел холодный малахитовый цвет — и попал в точку. На обложке — фотография Николая Коляды, одна из глав «Горожан» посвящена ему. Для всех нас, бывших и нынешних екатеринбуржцев,  уход Коляды — огромная утрата.  Я почему-то думала, что он будет жить вечно. Пусть хоть в этой книжке останется то, чем он для меня был.

В этот раз книгу к публикации готовил новый редактор, Никита Телешов, — молодой, талантливый. Мы заново прошлись по всей книге, устранили неточности и шероховатости. Для первого редакторского опыта у Никиты получилось очень круто. Мне вообще везет с редакторами — начнем с Елены Данииловны Шубиной. Многие годы я работала с Вероникой Дмитриевой — тоже молодой, талантливой, мы с ней сделали все книги последнего времени, последняя — «Картинные девушки», том второй. А роман «Можно и так сказать» редактировала Алла Шлыкова — невероятного внимания и таланта человек, с которым мы просто песню спели, обойдясь безо всяких недопониманий.

— Сильно ли изменился текст «Горожан»?

Есть правки стилистические, есть фактические, но незначительные. Пришлось из-за новых правил кое-что внести: например, Евгений Ройзман* теперь фигурирует с плашкой иноагента. Выкидывать рассказ я не стала, он мне нравится. А самый мой любимый текст в книге — про инженера Ипатьева и Ельцина. История Ипатьевского дома и убийства царской семьи особенная, любой родившийся в Екатеринбурге или живший там чувствует, что это темное крыло накрывает всех. Мы всегда будем городом, где произошло это злодеяние. Мы не виноваты, но несем эту вину. Как инженер Ипатьев — он не был виноват, что его дом выбрали для такой цели. Мне кажется, этот текст у меня получился. 

— Эта книжка для внутреннего, екатеринбургского читателя?

— Нет, ее хорошо читают по всей России и за границей, потому что это книга про людей. Мы с издателем еще десять лет назад сомневались, не будет ли она местечковой, но вопрос не в городе, а в том, как о нем рассказать. Я писала для широкого читателя, не обязанного знать, кто такой старик Б. У. Кашкин или Ян Вутирас. Там же есть ход: каждая новелла начинается как рассказ о некоем неизвестном нам человеке, и, если не знать биографию инженера Ипатьева или Николая Коляды, не поймешь, о ком речь, пока не появляется имя. «Горожане» — важная для меня книга.

— Когда десять лет назад мы с тобой говорили о «Горожанах», ты сказала, что уральцы звучат как хорошо слаженный оркестр. Слышна ли его музыка сейчас?

— Может, даже громче, чем раньше. Хотя некоторых инструментов уже нет — уехали или ушли навсегда. Год тяжелый: мы потеряли не только Коляду, но и самого веселого в мире человека — Евгения Горенбурга. Не говоря уже о других, может менее значимых, но не менее тяжелых потерях. Так что я годом недовольна — ставлю ему ноль, но надеюсь, как всегда, на лучшее.

— Кстати, о Горенбурге: я с удивлением обнаружил тебя в фильме «Сон в красном тереме» про свердловский рок. Расскажи об этом опыте.

— Да, сейчас же год столетия свердловского рока — я всем так говорю, и люди так серьезно на это кивают! Рассказываю. Мне тогда было 17 лет, и я потрясла своей неземной красотой Александра Калужского [заместителя председателя Свердловского рок-клуба. — Прим. Д. Х.], и меня попросили сняться в кино. Я сказала, что не актриса, но давайте попробуем. Изначально предлагали другой фрагмент: девушка с пафосным лицом зачитывает письмо о том, как создавалась песня «Я хочу быть с тобой». Я поняла, что не буду это делать, или же авторам показалось, что я не подхожу, — не помню. И тогда мне предложили сняться с «Чайфами» на крыше недостроенной гостиницы «Интурист», ныне «Газпром». Мне не было страшно, я не боялась высоты, примерно в то самое время с парашютом прыгнула (первый и единственный раз). Помню, какими старыми мне тогда показались два Володи — Шахрин и Бегунов, — хотя им еще и сорока не было. Мне они казались очень взрослыми дяденьками. А сейчас, когда я смотрю клип, то понимаю, что они — мальчишки, а я — дитя. Клип показали по центральному каналу в музыкальной программе. Это был мой первый и единственный опыт взаимодействия с кино — с другими пока что не складывается. А Шахрин спустя годы стал героем новеллы из «Горожан» — она называется  «Как сменить пластинку».

— Серия «Картинные девушки», твоя история с натурщицами, — ты ее уже полностью рассказала?

— Героинь много, можно продолжать вечно, но уже два тома вышло, этого достаточно. Первое издание — уже библиографическая редкость, продается на маркетплейсах за безумные деньги. Я пыталась купить в подарок и не смогла себе позволить. Второе издание еще доступно по человеческой цене.

— Ты ведь еще и редактор, — с чем ты сейчас работаешь?

— Сейчас редактирую переводную прозу — переиздание классики в новых переводах и современные книжки. Одну могу с радостью порекомендовать, правда она еще не вышла. Роман «Сестры Гриффин» — про двух девчонок, которые поют в группе. Одна страшненькая-толстенькая, но талантливая, пишет песни, вторая — красивая, но не умеет петь. И они влюбляются в одного музыканта. Мне кажется, это будет хит — не на серьезных щах, но жизненно и классно. Еще скоро выйдет книга Моники Диккенс, правнучки Диккенса, «Одна пара рук» — написанная в 1930-е замечательная живая проза, которая поднимает настроение. Когда грустно, надо читать Монику Диккенс. Или Марину Москвину!

— Редакторская работа влияет на то, как ты пишешь?

— Совершенно не влияет. Редактирование — мое хобби и в то же время работа. Честно говоря, с чужими текстами работать мне нравится больше, чем писать свои, особенно в последнее время. Но одно на другое не влияет. Я не выпячиваю себя в редактировании, держусь в тени. Сначала оцениваю, могу ли работать с этой книгой, не с каждой смогу. Потом смотрю на перевод: если нужно глубокое редактирование (прекрасное, по-моему, выражение!), или рерайт, — одно; если косметическая правка — другое. Стараюсь соблюдать стиль переводчика и автора, работаю с оригиналом. Присылают тексты на английском, французском, испанском, был как-то раз датский. Люблю, когда на компьютере русский перевод, а на планшете — оригинал, с которым я сверяюсь постоянно. Иногда переводчики что-то забывают, переводят неправильно или не знают деталей. Например, переводчик слишком молод и не знает, что colonel — это полковник, а не имя. Или переводчик в возрасте не чувствует современные нюансы. Мужчины-переводчики часто не разбираются в косметике — им сложно понять, что не все, что женщины наносят на глаза, называется тушью. И так далее. Я настолько люблю эту работу, что держу две-три книги про запас, чтобы сразу переходить к следующей.

— А как устроено твое рабочее время?

— Работаю понемногу каждый день. Сейчас у меня стадия сбора материала для новой книги нон-фикшн — нужно много читать и делать выписки, это приятно, но энергозатратно, плюс можно утонуть в материале. У меня есть принцип — самое трудное и неприятное делаю с утра, когда больше всего сил. К вечеру перехожу к любимому: редактированию, заметкам, записям. Это детский способ: самое вкусное оставляем на потом — сначала делаешь то, что должен, потом то, что хочешь, и это как награда.

— Ты живешь между Екатеринбургом и Москвой, — где работается лучше?

— Работать лучше в Москве, чувствуешь себя свободнее, для меня Москва — это ощущение чистоты и обновления. Москвичи бы, наверное, засмеялись: им кажется, что там тесно и дышать нечем, — но для меня каждый день здесь может быть непохож на остальные. В Екатеринбурге я все знаю, примерно понимаю, кто зайдет в кафе, кто выйдет из-за угла. К сожалению, для работы ни в Екатеринбурге, ни в Москве не так много времени, как хотелось бы. Но я неплохо работаю в поездках, в самолетах: та девушка, что сидит рядом с вами в кресле, стучит по клавиатуре и мешает спать, — это я. Писательских резиденций в последнее время нет, русских теперь никуда не зовут. Я ведь ездила в основном в европейские, а восточные — китайские, корейские — не успела для себя открыть. Но в резиденциях мне и без того стало меньше нравиться: там есть регламент, правила, нужно общаться с незнакомыми людьми. Если писатель приехал и просто живет и пишет — это не по правилам, надо общаться с коллегами и гостями. Хотя в последней, 2020 года, шведской резиденции, кстати, с этим было попроще, там вообще было суперкомфортно, я сдружилась с поляками, мы арендовали машину и поехали на остров Форе смотреть бергмановские места. Сейчас это кажется фантастикой, а было всего шесть лет назад.

— А какие у тебя были писательские поездки в последнее время?

— Из интересных — Тунис. Я побывала там по приглашению Русского дома в Тунисе и книжной ярмарки, которой исполнилось 40 лет. Они впервые пригласили русского писателя, и меня очень душевно там приняли. Я не давала столько интервью очень давно: радио, телевидение, газеты, каналы, просто люди подходили пообщаться. Тунис для меня страна особенная: я прожила там полтора месяца в 2003 году и вот вернулась спустя 23 года. Многое изменилось, но многое я узнавала. Ходила по Карфагену, побывала в Бизерте — для любого русского это особенное место, там нашли приют корабли врангелевского флота, была огромная колония. Познакомилась с людьми, которые восстанавливают и сохраняют могилы русских эмигрантов, — прекрасные люди, ученые, подвижники. Я бы хотела однажды вернуться в Тунис, и хочу, чтобы еще кто-то из русских писателей побывал там на книжной ярмарке. Там много людей, любящих русский язык и литературу.