«Я довольна быть дочерью своей матери»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

— Ирина, какой была атмосфера в доме, где вы росли? Часто ли у вас бывали гости из литературного мира?

— Гости приходили к маме очень часто. Бывали мамины ровесники, некоторые из них писали стихи, а другие просто прекрасно знали поэзию. Бывали у мамы и литературоведы, и лингвисты, и искусствоведы, и историки, и математики — не было такого разделения, что, мол, кто не из литературного мира, тот сюда не вхож. Это не был кружок или клуб, тут собирались друзья. Тесная комната, крайне скромное угощение: то оладушки, а иногда греночки — хлеб в яйце с молоком размочен и на сковородку. Главное — разговор. Хочется мне вспомнить и Владимира Андреевича Успенского, и его жену Светлану, и Евгения Семеновича Левитина. Разговор, пожалуй, чаще всего шел о литературе — во всяком случае, мне так запомнилось. И это естественно, о политике в те годы старались не говорить, особенно при детях. 

Стихи читали не только Ахматовой, Мандельштама, Гумилева, Ходасевича, но и Баратынского, Тютчева — тех, кого сейчас не все наизусть помнят. А как-то мама купила в букинистическом в Ленинграде малоизвестную поэму Григория Маслова «Аврора» с предисловием Юрия Тынянова. Мама вслед за Тыняновым, а он вслед за Масловым, была полностью заворожена трагической судьбой Авроры Шернваль, у которой погибали все мужья и возлюбленные, и охотно читала всем к ней приходившим эту книжечку вслух. Тем более что и судьба поэта тоже была трагичной: Маслов ведь у Колчака служил, отступал с белыми. Он в 1920 году на больничной койке от тифа умер, а вдова — переводчица Елена Михайловна Тагер — в годы моего детства еще сидела, и вот про это они упоминали крайне туманно. Представляете, какая у меня, ребенка, была в голове каша из этой всем приносившей несчастье, названной в честь утренней зари роковой красавицы девятнадцатого века, из революционного крейсера и отдаленной Колымы. Но это я так, для примера, потому что запомнилось. Сейчас дети вплоть до переходного возраста какие-то фразы из пересказа «Винни-Пуха» талдычат, типа «и меда, и сгущенки, а хлеба можно вообще не давать». Мы тоже любили послаще, но в ушах звенело «Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?».

Корней Иванович Чуковский в начале 1950-х к маме часто заходил, и его дочь Лидия Корнеевна, с мамой тогда дружившая. Чуть позже много времени проводила у мамы приятельница Ахматовой и Мандельштамов Эмма Григорьевна Герштейн, делившаяся и новостями, и воспоминаниями. А после 1956 года, когда многие вышли наконец на свободу, появились у мамы и новые знакомые — философ Григорий Соломонович Померанц, и филолог Ирина Игнатьевна Муравьева, и литературовед-мыслитель Леонид Ефимович Пинский.

Странно сейчас представить себе, что в нашу огромную коммунальную квартиру приходили такие великие люди, как Анна Андреевна Ахматова. Про Николая Алексеевича Заболоцкого не могу сказать, что он «бывал» у мамы, — совсем не помню, как он приходил, помню только, что он у нас живет. Меня переселили к соседке, а он жил в нашей комнате. 

Наверное, Анна Андреевна приходила все-таки нечасто, больше мама у нее бывала там, где Ахматова останавливалась в Москве, — чаще всего, конечно, на Ордынке у Ардовых. Туда маму приглашала не только Анна Андреевна, но и хозяин Виктор Ефимович Ардов, с которым дружил еще отец моей мамы — писатель и литературный и театральный критик Александр Иосифович Роскин. Сохранились воспоминания Ардова о Роскине — они особенно дороги мне, потому что я-то своего дедушку не знала, он погиб в октябре 1941 года, так что представляю его себе только по рассказам друзей и по его книгам и статьям. Но все-таки Ахматова действительно к маме на Мещанскую не раз приходила, и я имела в детстве счастье ее видеть. Да и позже, когда мы уже жили в писательском кооперативе у метро «Аэропорт», Анна Андреевна несколько раз приезжала к маме. Ахматова не была затворницей, ей тоже хотелось, как всем людям, ходить в гости. В последний раз она приезжала зимой 1964 года, но тогда уже было видно, что это ей тяжело.

— Как ваша мама, Наталья Роскина, познакомилась с Анной Ахматовой и как менялись их отношения со временем?

— Мама описывает первую встречу с Ахматовой в своих мемуарах о ней, опубликованных в 1980 году в издательстве YMCA press. Книжка «Четыре главы» включала в себя, помимо маминого очерка об Ахматовой, и ее воспоминания о Николае Алексеевиче  Заболоцком, о Науме Яковлевиче Берковском и о Василии Семеновиче Гроссмане. Хочу напомнить, что в 1980 году гражданину СССР нельзя было печататься за границей, так что мама сознательно подвергала себя опасности, желая сохранить для будущего подробности из своей памяти. 

В мемуарах мама начинает с того, что летом 1945 года ей было 17 лет, она писала стихи и просто позвонила Ахматовой по телефону. Сказала, что она московская студентка (мама на самом деле ленинградка, но после эвакуации оказалась в Москве) и мечтает о встрече. Анна Андреевна ответила: «Приходите», не уточняя своего адреса. На самом деле у мамы были родственники, с Ахматовой хорошо знакомые и потом объяснившие Анне Андреевне, что девочка из «своих». Но первое знакомство было самостоятельным. Какое-то время Ахматовой мамины стихи нравились — может быть, она просто надеялась, что дальше будет лучше, — а потом наскучили, мама это почувствовала и перешла на прозу. А написанная еще в 1950-х мамина повесть «Детство и любовь», которую мне удалось опубликовать в журнале «Звезда» (№ 6, 2015), Ахматовой, видимо, действительно понравилась — я хвастаюсь ее отзывом во вступительной заметочке. 

— Что вы помните о встречах мамы с Корнеем Чуковским: как они познакомились и в чем заключалась эта дружба? 

— Мама закончила филологический факультет МГУ в 1950 году. Хочу напомнить, что это было время, когда государственный антисемитизм в СССР достиг своего исторического пика. Была введена негласная система процентных норм или полных запретов на прием евреев в высшие учебные заведения и на работу. При этом человек, не занятый на государственном предприятии, в колхозе или учреждении, автоматически считался подозрительным элементом и карался со всей присущей системе жестокостью — существовала статья, предусматривающая высылку или даже заключение. То есть было реально очень страшно. И тут маме ужасно повезло: в кружке изучения английского языка она познакомилась с Фридой Вигдоровой. Все, я надеюсь, помнят роль Фриды Абрамовны Вигдоровой в деле спасения Бродского в 1964 году, но мало кто понимает, что она была человеком, и до этого многих спасавшим. (Хочу добавить для тех, кто не знает — просто хочу воспользоваться возможностью уточнить, — что в 1961 году был принят дополнительный указ о наказании за тунеядство, по которому были арестованы десятки тысяч человек. Это я к тому, что не надо идеализировать хрущевское время, хотя ни к суду над Бродским, ни к страхам моей мамы этот указ не имел прямого отношения: интеллигенция по-другому рассматривалась и всегда была особенно нелюбима — что при Сталине, что при Хрущеве.)

Фрида Абрамовна познакомила маму с Лидией Корнеевной Чуковской. Мама и Лидия Корнеевна потом рассорились, но это неинтересно, а в тот момент пылко подружились, прямо как Герцен с Огаревым, которыми обе увлекались. Читали друг другу свои стихи, хвалили и дружески критиковали. Лидия Корнеевна попросила своего отца взять мою маму на работу секретарем (у него до последнего секретаря, Клары Израилевны Лозинской, работники часто менялись), хотя моя мама даже на машинке печатать не умела (Корней Иванович ее учил, заодно учил и экономить бумагу). Чуковский очень ценил мамино «легкое перо», поручал ей редактуру — не то чтобы он сам писать не умел, но всегда ведь нужен еще глаз. Ну и всякая там сверка цитат — в общем, не секретарство в смысле отказов назойливым посетителям, а подсобная литературная работа. 

— Влиял ли Чуковский как редактор и критик на то, что и как писала ваша мама?

— Насколько я помню, была одна статья, которую мама написала под влиянием Лидии Корнеевны, много размышлявшей о мастерстве редактора и таких — как я теперь нахально вслед за мамой считаю, — в общем-то, несущественных вещах, как, например, недопустимость повтора в одном предложении слова «который» и т. д. Поскольку примеры неудачных предложений были взяты в той маминой статье из работ хороших литературоведов и порядочных людей — плохих литературоведов цитировать было неинтересно, мама их и не читала, — она в результате очень радовалась, что эту ее статью не напечатали. 

Смешно, что и в другой раз мама испытала большое облегчение, узнав об отмене проекта, за который взялась по предложению Корнея Ивановича. Это был пересказ Библии для детей. Маме достался сюжет о Валаамовой ослице, и она излагала его по указаниям Чуковского (он и сам потом сожалел о них) в духе волшебной сказки без участия Бога. Библия для детей потом вышла и переиздавалась, но мама этого уже не узнала. А вообще моя мама была очень самостоятельным человеком, крайне редко подпадавшим под чье-то влияние. Других примеров не знаю.   

— Расскажите о знакомстве вашей мамы с Николаем Заболоцким: как оно возникло и что для нее значило?

— По утверждениям серьезных историков литературы, мемуары моей мамы о Заболоцком являются не только блестящим примером воспоминаний женщины, но и исключительно ценным материалом для понимания характера этого человека. Так что отсылаю к источнику. 

— Вашей матери посвящено одно из лучших стихотворений Заболоцкого — «Зацелована, околдована», — ставшее впоследствии песенной основой для композиций разных исполнителей. Рассказывала ли ваша мама о том, как и в каких условиях оно было создано Заболоцким? 

— К маминым мемуарам я могу только добавить, что Заболоцкий удивительно точно ее увидел и достоверно обрисовал ее образ. Я где-то упоминала, что она стремилась обобщить образ Заболоцкого, выразить его в своих мемуарах ― в прозе — и через много лет, а он запечатлевал ее в стихах одновременно с происходящим. Именно таким и является «Признание» («Зацелована, околдована…») — фотографически точный портрет моей мамы. Лично мне без музыкальных композиций на это стихотворение жить было бы приятнее, но от этого уж никуда не денешься. 

— Кто еще из писателей и поэтов того круга регулярно бывал в вашем доме и кто произвел на вас самое сильное впечатление в детстве?

— О том, кто бывал у нас в доме в моем детстве, я уже говорила. Все эти люди были очень важны для меня, для моего воспитания чувств и образа мыслей. Да и самое сильное впечатление в детстве — тоже они. Конечно, в раннем детстве — Корней Иванович. Он физически подходил для того, чтобы оглушить ребенка своим обаянием, — конечно, если он этого хотел. Но и образ Анны Андреевны был — не говоря уж о стихах, не говоря о ее совершенно особенном голосе — наповал сражающим. И тогда, когда я ее в первый раз увидела, — и дальше. Мне кажется, что я особенно отчетливо помню ее в тот первый раз и в последний раз у нас дома. Вот в тот последний раз Анна Андреевна сидела в комнате в кресле — у нас были удобные кресла с ручками, но с прямой спинкой, на фоне серого цвета стены. Мама всегда огорчалась, что маляры переборщили с темнотой серого, но Анне Андреевне — ее прическе, ее скульптурности — этот фон удивительно шел. 

В книге «Мимоходом» я пишу и о других людях, с которыми познакомилась либо благодаря маме, либо самостоятельно. О некоторых пишу подробно, других только упоминаю, иногда даже без имени, но все-таки очень надеюсь, что все эти люди будут замечены читателем. Мечтаю, чтобы читатель оценил не только, как лично мне повезло с общением с этими людьми, но и вообще как много вокруг было замечательных мыслящих людей. Не все уложились в повествование, их даже еще больше было. Среди ночи вздрагиваю: «Ну как же я не упомянула его, ведь это стихотворение благодаря ему люблю…» — нет, о всех не скажешь, но запомним их скопом.  

— Как воспринимала сама Наталья Александровна свое место в этом кругу — как участница или скорее как летописец чужих судеб? 

— Вот уж точно не как летописец. Мама жила свою жизнь. Да и о себе как участнице чего-то не думала. Например, не могу сказать, что мама примыкала к общественному движению. Мама, как и многие, стояла в феврале 1966 года перед зданием, где проходил суд над Синявским и Даниэлем. Но протестных писем она не подписывала. Не думаю, что не подписывала из страха. Не побоялась ведь (вернее, очень боялась, но нашла в себе силы) издать книжку за границей, никогда из-за страха не отказывалась не только что-то читать, но и давать другим людям что-то к ней попавшее — старалась давать читать как можно большему числу людей. Не боялась ни с кем общаться (опять же, конечно, боялась, но не прекращала общение из-за этого страха) — а были те, с кем общаться было по-настоящему опасно. 

— Остались ли в семье письма, дневники или устные истории, которые не вошли в ее книги? 

— Дневников мама не вела, кроме как обо мне маленькой. Истории — не припоминаю. Письма мамины представляются мне очень интересными, многие я уже опубликовала, что-то еще мне осталось перепечатать, откомментировать — сделаю. 

— Что ваша мама рассказывала о своих отношениях с властью и цензурой в советские годы — приходилось ли ей идти на компромиссы? 

— На серьезные компромиссы мама не шла. Может быть, благодаря тому, что она не была в штате. А в штате она не была, может быть, именно потому, что сразу было видно: она не тот человек, который идет на серьезные компромиссы. А как бы по мелочи — всегда приходилось. Мама сравнительно много печаталась в разных тогдашних газетах и журналах: писала рецензии на книги, на фильмы, в командировки ездила, писала очерки, отзывы о театральных постановках. Постоянно что-то считалось «непроходимым» или целиком, или какой-то абзац редактор выкинет, или хоть одно слово. Очень любили в редакциях — тоже не по своей воле, им ведь указания свыше давались — вставить цитату из классиков марксизма-ленинизма или из чего-то вроде каких-нибудь решений съезда КПСС; с этим приходилось мириться, ясно же было, что это не по желанию автора.

В каких-то случаях возможность пойти на компромисс даже не рассматривалась — не печатали сразу, не предлагая изменений. Например, мамина повесть «Детство и любовь», — я сказала, что она нравилась Ахматовой, да она и многим другим нравилась, — и речи быть не могло, чтоб ее напечатать. Вот вроде и оттепель, и в повести ничего нет антисоветского, но нет, нельзя, мрачно очень. Нет, не просили вставить какую-нибудь светлую главку, — а мама ведь, в отличие от меня, любила свою школу, даже какой-то общественной работой занималась, увлекалась историческим кружком в Эрмитаже, то есть был для светлого материал. Не думаю, что мама пошла бы такому предложению навстречу, но даже не предлагалось. 

А уж история с «Дневником» Суворина — вроде бы много разоблачений проклятого самодержавия можно сделать с помощью этого документа, а все-таки Суворин сам реакционер, никак нельзя печатать. Даже если слово «жиды» купировать — нет, все равно очень сложно: то ли заменить на три точки, то ли пустое место в скобках оставить — маме не пришлось решать эти сложные вопросы, не дошло при ее жизни до издания.  

— Вы помогали маме в составлении указателей и комментариев, в частности к академическому изданию Чехова, и в упомянутой работе по «Дневнику» Суворина, а также публиковались сами, недавно выпустили книгу «Мимоходом». Что вы считаете своей главной творческой удачей на сегодняшний день?

— Я составила книжку «Из переписки моих родственников. Военные годы: 1941–1945», она выставлена на сайте «Литрес», можно скачать электронную версию за номинальную плату. Тем, чья карточка на сайте не проходит, охотно высылаю бесплатно. Можно считать, что это не творческая удача, но для меня это важнейшая работа: из названия ясно, что тут и время, и мои родные. Все есть: и блокада, и эвакуация, и аресты, и человеческие отношения. Конечно, и «Мимоходом» — книга, которая мне очень дорога. Пожалуй, именно тем же: время и дорогие мне люди. Но и все остальные работы, даже если они были лишь отдаленно творческими, даже если просто карточки по алфавиту ставила — вспоминаются мне с огромным удовольствием, работать вообще очень приятно. 

— Как вы выбрали для себя путь литературоведа: было ли это взвешенным решением или скорее продолжением семейной атмосферы, в которой литература была частью повседневной жизни? 

— И так и так. Мама очень старалась отвратить меня от филологического факультета. Как и многие другие родители, считала, что у ребенка в будущем должна быть специальность, дающая кусок хлеба. У меня были какие-то способности к математике, я целый год посещала математический кружок при МГУ, о чем не жалею: понятый там термин «бинарность» в будущем пригодился. Но все-таки способности к математике были явно недостаточные, а к литературе тянуло. В «Мимоходом» я рассказываю, как Чудаковы объясняли мне, что объект исследования нужно выбрать как можно раньше, чтобы успеть углубиться в него. Я этого не сделала, что, возможно, доказывает, что у меня и к литературоведению не было достаточных способностей. Я не ученый. Я работала как киноархивист в Госфильмофонде и переводила фильмы. Потом в университетской библиотеке в Иерусалиме я занималась не только разными сторонами библиографической обработки, но и организацией труда и компьютерным обеспечением — даже диплом сетевого администратора получила. И все эти годы я совершенно не считаю пропавшими. У меня была интересная жизнь, в которой я почувствовала вкус многих гуманитарных профессий и ряда с ними стыкующихся. 

— Есть ли автор или тема, которой вы занимаетесь дольше и глубже всего, и как возник этот интерес? Чем, на ваш взгляд, отличается работа критика, пишущего о современниках, от работы над наследием писателей ушедшей эпохи — и что вам ближе?

— Я вынуждена повторить, что я не настоящий литературовед. Чеховым я занималась только, если можно так сказать, технически: помогала маме, читала подряд все произведения и письма и комментарии к ним, подчеркивала на всех-всех страницах (ох, не сосчитала, сколько же их всего было — очень-очень много) имена и названия, отмечала цитаты в чеховских текстах. Мама проверяла за мной и находила мои ошибки — очень меня ругала. Вообще вспыльчивостью моя мама отличалась, я старалась не таить обид. Потом я помогала маме находить имена и раскрывать цитаты — к большому моему огорчению, я вижу, что, сколько ни старались, есть ошибочки. Конечно, когда так много писателя читаешь, то входишь в его мир, становишься в каком-то мере специалистом, даже если не пишешь о нем. Посмотрите, если не читали, мамины маленькие заметки о Чехове — в электронном журнале «Чайка» опубликованы (1, 2), — мама пишет о нем, о Марии Павловне и об Ольге Леонардовне как о своих современниках, это мне очень нравится. А я, поскольку мне кажется, что с этим вечным чтением я вошла внутрь поэтики Чехова, хотела бы написать об отношении к нему Ахматовой: в чем причина такого ее неприятия этого писателя? Да, это поэтика, акмеизму чуждая. Ну и что? Зачем же так шуметь? А может быть, дело именно в том, что поэтика Чехова близка Ахматовой? Скорее всего, никогда уже не напишу, но думать на эту тему приятно. В «Мимоходом» я анализирую «Вакханалию» Пастернака — не то что я Пастернаком всю жизнь занимаюсь, но думаю я о нем, как и об Ахматовой, и о Заболоцком, и о Мандельштаме, всю жизнь. Еще в «Мимоходом» я подробно и, как мне самой самоуверенно кажется, интересно разбираю стихи Евгения Рейна — посмотрите. Про наших современников обязательно хочу написать, про двух поэтесс: Ирину Евсу и Лену Берсон. Все подбираюсь, все какие-то зарубки делаю: вот у Евсы «Невнятной моросью пространство запотело, многоочита абрикосами трава…», а у Берсон «Свет и кровь к сентябрю изменили состав, / Абрикосовый сок затекает в рукав…». Обе замечательные, но пойди в них главное поймай. Да, легче, когда ушедшие про себя прямо объяснили, что они, мол, акмеисты или, наоборот, обэриуты — они сами сформулировали, и можно от этого танцевать, хотя вообще-то интереснее, почему вдруг в какой-то момент Заболоцкий и Пастернак обратились к дидактике. 

— Как возник замысел книги «Мимоходом»: почему вы выбрали именно такую форму, «мимоходом», а не полноценные развернутые мемуары?

— Видимо, это форма была мне наиболее близка. У меня не было обдуманного замысла книги, я писала свободно. Так, как получалось.

— Были ли в рукописи фрагменты, которые в итоговый текст не вошли, — и почему их убрали?

— Да, были фрагменты, которые мне посоветовала убрать мой редактор Лена Берсон, которой я очень благодарна вообще и в частности за это. Лена считала, что в книгу нужно включать только очерки о тех людях, которых я любила и ценила. Так что мои негативные воспоминания мы исключили.

— Какая глава или эпизод книги вам самой кажется наиболее точным портретом времени?

— Для меня очень важна глава «Непокоренные». Внимательный читатель увидит, как многое в других главах с ней перекликается. Внимательный читатель заметит также, что есть сюжеты, которые в разных главах закольцовываются, и есть повторы, сделанные специально, а не по небрежности. 

— Как реагировали на книгу те, о ком в ней шла речь, — если застали ее выход?

— Многих, к несчастью, уже нет в живых. Однако, я не думаю, что я так свободно писала бы о них при их жизни. А от моих любимых друзей и подруг, которых я в разных ситуациях упоминаю в книге, я, к счастью, ничего плохого не слышала.

— Что из материнского отношения к литературе и к людям вы унаследовали сами? 

— Огромный интерес и к литературе, и к людям. Мама считала, что стоит эмигрировать хотя бы ради того, чтобы читать эмигрантскую литературу. Но я считала, что она не сможет жить без окружающих ее людей. Жизнь включала эти две составляющие. 

— Каково это — быть дочерью человека, чья жизнь так тесно переплелась с историей русской литературы XX века?

— Я во всех отношениях очень довольна быть дочерью своей матери. Мне кажется, в книге я это выразила.