Возвращение из морских далей

Мое общение с Ольгой Александровной началось в университетские годы, в сентябре 1968 года, когда она стала вести у нас, студентов третьего курса романо-германского отделения филологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, семинарские занятия по истории английского языка, хотя впервые я увидела ее несколько раньше в Коммунистической аудитории старого здания МГУ на Моховой, где выступал с чтением новеллы Проспера Мериме несравненный чтец Дмитрий Журавлев. И это, видимо, не случайно, потому что и впоследствии в нашем общении научные интересы тесно переплетались с любовью к художественному слову. Ольга Александровна стала руководителем моих курсовых работ и дипломного сочинения, посвященных безличным и эллиптическим конструкциям в древнеисландском языке, который она преподавала в качестве факультатива наряду со спецкурсом по историческому синтаксису германских языков. Как преподаватель Ольга Александровна привлекала ясностью мысли, доходчивым изложением теории, живыми диалогами со студентами. Однако для меня (как, возможно, и для других) не менее привлекательным был тот отблеск культурной ауры (я бы назвала это аурой культуры русского Серебряного века), который всегда присутствовал как в ее лекциях, так и в личном (даже домашнем) общении с ней.  Ауры, которая подпитывалась ее непрестанной памятью об отце, выдающемся филологе-германисте Александре Ивановиче Смирницком (1903–1954), и ее многолетним творческим сотрудничеством с выдающимся филологом-скандинавистом Михаилом Ивановичем Стеблиным-Каменским (1903–1981).

Вклад О. А. Смирницкой в сравнительно-историческое изучение германских языков, несомненно, весьма велик и оригинален, хотя, возможно, не до конца еще оценен и осмыслен. Впрочем, иногда кажется, что наука была важна для нее не только сама по себе, но как часть некоего культурного горизонта, за которым открываются все новые дали. Ее кандидатская диссертация, посвященная древнегерманскому глаголу [1], получила продолжение в виде раздела коллективной монографии Института языкознания (АН СССР) [2]. Вскоре эта сугубо лингвистическая тема переросла в нечто большее, а именно в попытку (завершившуюся защитой докторской диссертации) дать неординарный, историко-поэтологический взгляд на сравнительно-исторические реконструкции, потребовавший обращения к жанровым особенностям текстов, из которых добываются лингвистические факты [3]. К этому, разумеется, ее подтолкнули собственные переводы древнеисландской литературы («Младшей Эдды», саг, поэзии скальдов), издававшиеся при участии и содействии М. И. Стеблина-Каменского [4], а также комментирование ею древнеанглийской поэзии, выходившей в переводах В. Г. Тихомирова, чья художественная неповторимость требовала и новой интерпретации оригинала [5].

Совместная работа с В. Г. Тихомировым над корпусом древнеанглийских поэтических памятников вылилась в многолетнюю прочную дружбу, позволяя проникнуть в самый дух древнегерманской поэзии не только умом, но и сердцем, что означало сделать ее частью родной культуры. У Осипа Мандельштама, чьи стихи Ольга Александровна очень ценила, есть строчки, противоречащие нынешним, более точным и более «научным» представлениям о поэзии скальдов (скальды не были «сказителями», ибо создавали собственный фиксированный текст): «И снова скальд чужую песню сложит, / И как свою ее произнесет». Скальды не складывали «чужих» песен. Однако эти строчки, на мой взгляд, очень точно отражают суть взаимодействия культур в процессе художественного перевода. Цель переводчика — сложить «чужую» песню как свою, принадлежащую его собственной, родной культуре. Именно это удалось Ольге Александровне как переводчику (и прозы саг, и поэзии скальдов) — в той же мере, как это удалось Владимиру Тихомирову в отношении древнеанглийской поэзии. При этом ни в том, ни в другом случае дело не в «подражании» какому-то направлению русской поэзии, «стилизации» под него: у обоих переводчиков возникала поэзия совершенно оригинальная, передающая базовые черты подлинника, но при этом опирающаяся на ресурсы русского языка. Думается, что к переводам скальдических стихов, выполненных Ольгой Александровной, можно приложить данную ею характеристику художественных приемов В. Тихомирова: «С какими бы трудностями ему ни приходилось сталкиваться, он мог позволить себе в поисках эквивалента древнеанглийского поэтического стиля разведывать глубины своего языка без опасения нащупать слишком близкое дно» [6] (курсив мой. — Н. Г.).

Слова, выделенные в этой цитате курсивом, означают прежде всего глубинное проникновение («вчувствование») в поэтическую традицию — как свою, так и чужую. Стихи Пушкина Ольга Александровна подхватывала на лету, как будто это была родная для нее стихия, могла бесконечно цитировать «Евгения Онегина» (правда, все же не помнила всего текста наизусть до конца, как ее бабушка со стороны отца), а в последние годы даже упоминала, что иногда «говорит стихами». И однажды заметила: «Мне трудно учить древнеисландскому языку тех, кто не понимает, что такое Болдинская осень». Во времена, когда Осип Мандельштам еще не считался официально признанным поэтом, я получила от нее в подарок ко дню рождения толстую пачку машинописных (!) листов с его стихами. Даже вскользь брошенные ею слова («А вы знаете поэзию Стивенсона?» — при случайной встрече в очереди в буфете Библиотеки иностранной литературы) могли привести меня к открытию новых поэтических миров: невоспроизводимые в переводе аллитерации этого английского поэта XIX века заставляли задуматься о природе древнеанглийской и древнеисландской аллитерационной поэзии.

Переводы Ольгой Александровной древнеисландской литературы направлены на то, чтобы сделать для русского читателя родным и близким неповторимый «Мир саги», который впервые открыл для него в своей одноименной книге М. И. Стеблин-Каменский [7], но ранее также и А. И. Смирницкий, переведший (совместно с Б. Ю. Айхенвальдом) со шведского лирическую поэму Э. Тегнера, написанную по мотивам Саги о Фритьофе Смелом [8]. И этот мир простирался за пределами книжных страниц, неожиданным образом материализовался. Достаточно вспомнить настенные часы в виде викингского корабля с алым парусом-циферблатом, которые собственными руками изготовил Александр Иванович Смирницкий, любивший водные просторы и ходивший с друзьями по Волге на сооруженном им маленьком суденышке. Рассказы Ольги Александровны об этом впечатляли не меньше, чем ее переводы, делая последние ощутимо близкими [9].

Вспоминается один трогательный эпизод из жизни М. И. Стеблина-Каменского, который упоминала как значимый Ольга Александровна. Сев в поезд, чтобы совершить свое ежегодное «путешествие из Петербурга (Ленинграда) в Москву», Михаил Иванович протирал носовым платком стекло вагонного окошка, чтобы лучше видеть открывавшиеся за окном дали. Вот так же «тусклое стекло» чужого языка становится чистым и прозрачным в переводе Ольги Александровны, показывая дали незнакомой культуры. И хочется привести еще один эпизод, который, возможно, тоже приоткрывает значимость родной обстановки для освоения иноземных реалий. Работая над редактированием переводов саг, Ольга Александровна и Михаил Иванович иногда посещали Коломенское в ту пору, когда там цвели яблони. Возможно, их аромат придавал особую свежесть восприятию сагового слова, а с крутого берега Москвы-реки виднелись викингские ладьи. Побывайте там в эту пору и вы, читатель. Может быть, это позволит вам понять, что чтение саг в переводе — это процесс двусторонний: мы плывем к чужим берегам, но воспринимаем их постольку, поскольку храним в памяти ценность родного слова, как хранили его те, кто эти саги переводил.

В заключение вернусь к поэзии Р. Л. Стивенсона в оригинале, к отрывку из стихотворения «Реквием» (R.L. Stevenson, Requiem), которое можно назвать завещанием поэта (и не только Стивенсона):

Under the wide and starry sky
Dig the grave and let me lie.
Glad did I live and gladly die,
And I laid me down with a will.

This be the verse you grave for me;
Here he lies where he longed to be,
Home is the sailor, home from sea,
And the hunter home from the hill [10].

Об этом стихотворении я впервые узнала от Ольги Александровны. И теперь хочется думать, что и в ином мире она, как истинный поэт и «слово-люб» (филолог) возвращается из морских далей (сравнимых с «глубинами языка») и со своей неуемной «охоты» за словом — домой, где никогда не умрет память о ней.

Автор — доктор филологических наук, профессор, зав. кафедрой английской филологии Института филологии и истории Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ).

Примечания 

[1] Смирницкая О. А. Происхождение аналитической формы перфекта в древних германских языках. Дисс… канд. филол. наук., М., 1965.

[2] Смирницкая О. А. Эволюция видовременной системы в германских языках // Историко-типологическая морфология германских языков (колл. монография). М., 1977.

[3] Смирницкая О. А. Стих и язык древнегерманской поэзии. Дисс… доктора филол. наук. М., 1989.

[4] Младшая Эдда / Издание подготовили О. А. Смирницкая и М. И. Стеблин-Каменский. Л., 1970; Исландские саги. Ирландский эпос. / Сост., вступ. ст. и прим. М. И. Стеблина-Каменского. М., 1973 (в переводе О. А. Смирницкой: Сага о Гисли, Сага о Торстейне Битом, Сага о Храфнкеле Годи Фрейра, Сага о Хёрде и островитянах); Сага о Греттире / Пер. с древнеисл. О. А. Смирницкой, ред. М. И. Стеблина-Каменского. Новосибирск, 1976; Снорри Стурлусон. Круг Земной / Изд. подг. А. Я. Гуревич, Ю. К. Кузьменко, О. А. Смирницкая, М. И. Стеблин-Каменский. М., 1980 (стихи в переводе О. А. Смирницкой); Сага о Сверрире / Изд. подг. А. Я. Гуревич, Ю. К. Кузьменко, О. А. Смирницкая, М. И. Стеблин-Каменский. М., 1988 (стихи в переводе О. А. Смирницкой).

[5] См.: Смирницкая О. А. Поэтическое искусство англосаксов // Древнеанглийская поэзия. М., 1982; она же. Древнегерманская поэзия. Каноны и толкования. М., 2005; она же. Избранные статьи по германской филологии. М., 2008.

[6] Смирницкая О. А. Поэтическое искусство англосаксов… С. 176.

[7] Стеблин-Каменский М. И. Мир саги. Л., 1971.

[8] Тегнер Э. Сага о Фритьофе: поэма / перевод со шведского Б. Ю. Айхенвальда и А. И. Смирницкого. М.–Л., 1935.

[9] См. об этом: Смирницкая О. А. Александр Иванович Смирницкий. М., 2000. С. 57–58.

[10] 

К широкому небу лицом ввечеру
Положите меня, и я умру,
Я радостно жил и легко умру
И вам завещаю одно —

Написать на моей плите гробовой:
Моряк из морей вернулся домой,
Охотник с гор вернулся домой,
Он там, куда шел давно.

(Перевод А. Сергеева)