В Коньково все спокойно

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Коньковский текст как концепт на десять лет младше петербургского — с подачи арт-критика Александра Панова он появился в 1994-м под названием «Коньковская школа», получил прописку у местного объединения поэтов и вызвал интерес даже у исследователей академического толка. Затем благодаря стараниям московского концептуалиста Дмитрия Пригова и польского архитектора Кубы Снопека этот термин был размыт близким понятием «беляевский текст». И до сих пор из-за топографической разноголосицы — а Беляево давно уже часть района Коньково — этот пласт столичной словесности не сведен воедино.

В свод коньковского текста не входят те, для кого Коньково только топоним, а не топос: в свое время здесь жили, например, Наталья Горбаневская и Федор Сваровский, но в их текстах район — только «персонаж» произведений. Тогда как важнее его жанро- и сюжетообразующие роли — именно по такому принципу в свое время и был выделен петербургский текст Владимиром Топоровым. В отличие от северной столицы, здесь нет горизонтальных и вертикальных архитектурных связей — тон коньковскому тексту задает лиминальный, окраинный характер территории. Со всех сторон окруженный лесными массивами, и сам зеленый внутри, сохраняющий следы стоявших здесь некогда дворянских усадеб и прилегающих сел, район сохраняет это положение до сих пор — вроде не город, еще не деревня. И жившим и живущим в этом пограничье — буквально на разломе — авторам приходится наполнять его, разлом, собственными смыслами, зачастую граничащими между видимым и кажущимся. Отсюда в коньковском тексте так много мифологизации, философии, не отличимой от литературного сказа, да и собственно литературной игры.

Нашедший подкову

Литературная история района началась в 1960-е, когда из-под пера ученика Маяковского и чуть ли не последнего советского футуриста Семена Кирсанова (при рождении Самуила Корчика) вышла поэма «Калужское шоссе». В ней использована довольно расхожая легенда про коня Екатерины Великой — в той или иной интерпретации ее можно встретить чуть ли в каждом из 216 основанных императрицей российских городов и еще большем количестве мелких поселений. В стихах Кирсанова версия возникновения тогда еще подмосковного топонима прозвучала так:

Конь царский пал. Ему
воздвигнуть изваянье.
«Коньково» — дать сему
селению названье.

К слову, другая версия, нашедшая отражение в геральдике района, гласит, что на крутом подъеме Столбовой дороги из Москвы — пике Теплостанской возвышенности, царский конь всего лишь потерял золотую подкову. Двести с лишним лет спустя она «нашлась» на флаге и гербе Коньково. (На самом деле это все же антропоним — название дано по фамилии владельца местных земель.)

Но Кирсанов, помимо легенды, отразил и приметы своего времени: в 1960-м, когда Коньково и Беляево вошли в состав Москвы поначалу как два самостоятельных района, причем последний как Беляево-Богородское, здесь начался снос окрестных деревень и активная застройка всей территории:

Уже покрыл бетон
дороги подъездные,
снимаются с окон
наличники резные.

<…>

По десять этажей
сюда, попарно строясь,
дома идут уже,
как в будущее ― поезд!

Именно эти дома (на деле сначала пяти- затем девятиэтажные) стала заселять столичная интеллигенция — еще до войны здесь планировали создать целый наукоград, и часть этого плана удалось реализовать, выстроив полтора десятка проектных и исследовательских институтов и жилье для их сотрудников, а также работников ряда гуманитарных учреждений столицы. Жильe причем строилось типовое и по микрорайонному принципу — невиданный для Москвы эксперимент с огромным количеством зелени и пешеходными зонами, пусть до конца и не удавшийся. «Жить как в городе, отдыхать как в деревне», — до сих пор говорят о результатах этого проекта обитатели района.

Домовые в гостях у поэтов

В таких условиях «города-в-деревне» и появился знаменитый домовенок Кузька. Первую книгу о нем — «Кузька в новой квартире» — написала художник и мультипликатор Татьяна Александрова, и она вышла в издательстве «Детская литература» в 1977 году. Несмотря на то что у персонажа есть конкретный день рождения — 8 октября 1972 года, когда он был придуман в усадьбе Поленово, — в самой книге отражена история именно застройки этого района Москвы: снос окрестных деревень и переселение их жителей в многоэтажные дома. Все это Александрова могла наблюдать из окна, не выходя из квартиры на улице Волгина в тогда еще Беляево-Богородском районе:

Эка благодать — весь белый свет видать!» — обрадовался Кузька и прижался носом к стеклу. Девочка тоже посмотрела в окно. По небу неслись облака. Тоненькие, с виду совсем игрушечные подъемные краники двигались между светло-желтыми, розовыми, голубыми коробочками домов, поднимали и опускали стрелы. Дальше был виден синий лес, до того синий, будто в нем и деревья растут синие с голубыми листьями и лиловыми стволами. Над синим лесом летел самолетик. Кузька показал ему язык.

После смерти Александровой продолжение приключений Кузьки, а также сценарии для мультфильмов и песни к ним сочинил ее муж Валентин Берестов.

Вообще, квартира Берестова и Александровой в то время была весьма многолюдной из-за часто навещавших друзей и коллег, в том числе начинающих поэтов — именно для них Берестов выделил особый день открытых дверей.

— С середины 70-х мы с ВБ (Валентином Берестовым. — С. Л.) задружились, и я стал знакомить его с теми, с кем я общался, — специально для «Горького» освежил в памяти тот период учившийся тогда в Литинституте, а ныне петербургский литератор Андрей Чернов. — А когда визиты стали слишком частыми, ВБ установил день посиделок. Выбрали среду.

На средах, и не только, у Берестова, кроме самого Чернова постоянно бывал начинающий поэт, будущий переводчик и эссеист Григорий Кружков:

— Я ездил регулярно в течение примерно пятнадцати лет И никогда ни о каких средах не слышал. Все было стихийно. Конечно, предупреждали по телефону и рассказывали, что привезут еще одного талантливого поэта, например. Гостям всегда были рады, — вспоминает в свою очередь Григорий Михайлович. — Начиналось с того, что ВД (Валентин Дмитриевич. — С. Л.) делился новым, стихами или мемуарами, или сразу начиналось с чаепития и общего трепа, а стихи потом. Но обязательно выслушивали новенького: с чем он приехал. По крайней мере, так было до последних лет, когда началась берестовская телевизионная известность, а я как раз уехал за границу…

И как-то Григорий Кружков, приехав с пустыми — без новых стихов — руками, уже задним числом об этом сочинил лимерик:

Как-то Гриша приехал в Беляево
И стихов попросили хозяева.
Но без новых стишков
Появился Кружков
И смущенно покинул Беляево.

Приезжали также юные тогда Михаил Яснов, Игорь Иртеньев, Григорий Остер, Олег Хлебников, Марина Бородицкая и многие другие. Бывали и уже состоявшиеся авторы — Эдуард Успенский, Александр Аронов, Александр Кушнер, а также берестовские беляевские соседи — Георгий Гачев, Юз Алешковский и Наум Коржавин. «Из этих посиделок выросла целая — и не худшая, по-моему, — литературная генерация», — отмечал впоследствии Олег Хлебников.

— Конечно, это была школа! Школа Берестова, через которую прошли многие, — резюмирует Андрей Чернов.

Про «уроки» в школе и про уроки школы Берестова сегодня можно прочесть в разного рода мемуарах, частично собранных Черновым на мемориальной странице поэта. Но Валентин Дмитриевич пытался и себя встроить в пейзаж, вписаться, так сказать, в коньковский текст. В его книге «Светлые силы» есть такой пассаж: «Наша фамилия не от „бересты“ (от нее — Берестневы), а от древнего имени Берест, что означало „вяз, карагач“. И надо ж так случиться, что путь к моему дому от метро Беляево обсажен именно берестами, вязами!»

Слагаемые Космо-Психо-Логоса

Также вписывал Берестов и своих соседей. Один из самых, пожалуй, известных примеров — это поэтическое отображение единства мышления и бытия философа Георгия Гачева:

Я — на пне. Философ вверх ногами
Передо мной стоит на голове.
Два зрачка над черными бровями,
Словно мышки прячутся в листве.
Формулу Декарта мировую
Он с французской почвою связал.
Дескать, мыслю, значит существую
Англосакс вовек бы не сказал.
И она сложилась бы иначе
в Токио, Багдаде иль в Москве.
Осень. Листопад. Георгий Гачев
Предо мной стоит на голове.

Этот экспромт родился во время встречи поэта с философом в местном Юго-Западном лесопарке, где один прогуливался, второй — делал зарядку.

— Отец всегда и всюду любил стоять на голове — в походах по горам, в домашней обстановке, в лесу на пробежке, — проясняет стихотворные реалии Анастасия Гачева, доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник ИМЛИ. Анастасия Георгиевна — специалист по истории русской философии и русскому космизму, и сегодня она трудится в библиотеке, носящей имя главного русского космиста Николая Федорова, расположенной в Коньково. Вообще о семье Георгия Гачева разговор отдельный, здесь лишь стоит добавить, что идея создания федоровской библиотеки принадлежит его супруге, философу и литературоведу Светлане Семеновой. И ее расположение именно в Коньково, неподалеку от станции метро Беляево, тоже имеет свою логику — в свое время сводная бабушка Федорова владела расположенной на этой территории усадьбой Беляево-Богородское.

Ну а Георгий Гачев, самый яркий, по определению искусствоведа Григория Ревзина, мыслитель позднесоветского времени, свою «родословную» ведет от Михаила Бахтина — наряду с Сергеем Бочаровым, Вадимом Кожиновым и Владимиром Турбиным он входил в круг так называемых «бахтинских сирот», которые, признав Бахтина своим учителем, добились переиздания его книг и публикации рукописей, а также способствовали его переезду в Москву. Но, в отличие от прочих, Гачев не развивал идеи духовного наставника, а, отталкиваясь от них, предлагал свои, переплавляя их в «жизнемышленья» — жизненно-философский дневник, в котором сочетались «опыты повседневности и труд творческой мысли». Так, вместо вышеупомянутого здесь бахтинского хронотопа, он выдвинул и обосновал концепцию Космо-Психо-Логоса о трех слагаемых любого национального мифа — природы, национального характера и ментальности, и применял ее не только к языкам и культурам различных народов (см. его многотомный труд «Национальные образы мира»), но и к собственной среде обитания — Коньково, Переделкино (см. например, статью «Переделкино как Космо-Психо-Логос» в его «Философии быта как бытия») и, шире, всей Москве (тексты на эту тему собраны в разделе «Московский текст Георгия Гачева» в упомянутой «Философии…»). «Ближайший „психокосмологос“ нашего филолога можно описать как беляевско-богородский, вместивший в себя некогда подмосковные поля и перелески, ставшие в 1960–1970 гг. стройплощадкой. <…> Землепашеское „особенное“ на его глазах превращается в городское „всеобщее“. А различие исчезает в тождестве. Но действие рождает противодействие. И филолог-экологист в своем интеллектуальном огороде начинает выращивать гибнущие различия. Он спешно организует кустарный промысел по их выявлению, поддержанию, описанию и сбыту. И несомненно, что некоторые из спасенных им различий пригодятся в общем-и-особенном движении человека к знанию и к своей судьбе, сплетенной с ним так тесно и, возможно, так трагически», — так емко описал занятия своего друга философ и переводчик Виктор Визгин.

Еще один оригинальный мыслитель, живший по соседству — загадочный философ, а изначально театральный режиссер Евгений Шифферс, считавшийся одним из духовных лидеров московского художественного мира 1970-х. К его идеям до сих пор нет-нет да и возвращается Юрий Погребничко, художественный руководитель культового у преданной столичной публики «Театра около дома Станиславского». Ну а сам Шифферс вдохновлялся идеями почти что коньковского философа Николая Федорова.

Герцог и Милицанер

В гости к Шифферсу постоянно наведывался другой обитатель окрестностей — один из основателей московского концептуализма Дмитрий Пригов. В этот район Москвы он въехал в 1970-х, прожил здесь большую часть своей жизни и с ходу постарался вписать его в свою литературную мифологему. Пригов провозгласил всю доступную ему местность герцогством, а себя его владельцем: «Герцогство Беляево, — объяснял он, — ограничено часом моей пешеходной прогулки. Там, куда могу дойти за час, пролегает граница». Таким образом он расширял и без того уже условные в то время границы Беляева до чисто умозрительных масштабов:

— Беляево? Где это?
— Где, где? Где надо, там и есть («Беляево 99 и навсегда»).

В конце 1990-х Пригов водил по району и за его пределами целые экскурсии, знакомя всех желающих с местными достопримечательностями и обитателями. Своего знаменитого Милицанера он тоже тут прописал, причем во вполне конкретной точке — на перекрестке улицы Миклухо-Маклая с Ленинским проспектом:

Когда здесь на посту стоит Милицанер
Ему до Внуково простор весь открывается
На Запад и Восток глядит Милицанер
И пустота за ними открывается.

Еще один перекресток — улиц Профсоюзной и Островитянова — 15 сентября 1974 года стал местом проведения Бульдозерной выставки. Но эта история описана, пожалуй, подробнее даже приговских приключений.

С «Улицы Островитянова» — в «Коньковскую школу»

В начале 90-х свой коньковский текст стал сочинять Тимур Кибиров — в стихотворениях, составивших два сборника «Парафразис» (1997) и «Улица Островитянова» (1999), он отразил реалии той поры: «В Конькове-то вроде спокойно. / Вот только орут по ночам. / Стихи про гражданские войны / себе сочиняю я сам». В данном случае Кибиров писал о событиях в Москве осенью 93-го года. Но чаще предпочитал свою философскую лирику облачать в формат камерной беседы на кухне (см. «Художнику Семену Файбисовичу» из сборника «Сантименты») либо же создавать эпические, по духу и букве некрасовские, а отчасти и пушкинские поэмы — «Возвращение из Шилькова в Коньково (педагогическая поэма)» тому пример.

И тогда же, в начале 90-х, он прочел во втором номере нижегородского альманаха «Urbi» стихотворение «Коль колесо времен свершило полный круг…» некоего Василия Травникова, которое заинтересовало настолько, что Кибиров разыскал автора. Оказалось, что под этим псевдонимом «из Ходасевича» скрывался Михаил Кукин — москвич и, более того, сосед по району. «И все заверте…» — как писал другой классик и по другому поводу, но в случае Кибирова завертелось так: «По улице Островитянова, решившись добавить еще, в компании Кукина пьяного я, пьяный, за водкою шел». И с подачи Тимура Юрьевича стихи Кукина появились в 1993-м в «Знамени» уже под его реальной фамилией.

Но тогда поэтическая жизнь Конькова только этими именами не ограничивалась — на квартире Кукина регулярно собирались друзья и просто единомышленники, которые делились своими стихами, обсуждали их. Среди завсегдатаев таких посиделок уже упомянутый Александр Панов выделил Константина Гадаева и написал о «Коньковской школе» как явлении в «Независимой газете»: «Надо рассматривать наших авторов „в совокупности“. Надо, читая Кукина, вспоминать о Гадаеве и Кибирове. Читая Гадаева — о Кукине и Кибирове. И всплывает мерцающий смысл всего завершившегося романа [речь о гипотетическом романе, который могла бы составить подборках упомянутых поэтов в разных журналах, собранная вместе. — С. Л.] — главный герой его и есть коньковский хронотоп. <…> важной художественной особенностью текста романа является смена повествователей, смена точек зрения, парад стилей». Далее, не смешивая, но разделяя поэтов, критик все же приходит к обобщению: «Легкость, простота, просветляющий пафос, живое, человеческое начало, при этом нечуждость уместному использованию материалов и средств из хранилищ мировой культуры (цитаты, размеры, стилизации, коннотации) — вот принципы коньковцев». И предложенное определение, и сам текст Панова были замечены не только в литературной среде — философ Ася Сыродеева опиралась на него в своей работе «Мир Малого. Опыт описания локального», изданной в 1998 году.

А сама «школа» продолжала утверждаться и прирастать новыми именами — к ней присоединились Игорь Федоров и Николай Филимонов. Первый как поэт, второй — издатель: в 2005 году под собственной, именной маркой он выпустил сборники Кукина, Гадаева и Федорова, причем книга Михаила Кукина так и называлась — «Коньковская школа».

И критик Леонид Костюков в опять-таки «Независимой газете» отозвался на выход всех трех книг статьей «Попытка счастья», уже в названии отразив общность поэтик этих авторов. Хотя о Коньково из всей троицы писал лишь Кукин:

Полосой темно-свинцовой
затянуло горизонт —
неужели к нам в Коньково
грозовой кочует фронт?

Однако, несмотря на заявление Панова о том, что «Коньковская школа выдержит и выживет, потому что ей есть на что опереться», сами коньковцы от такого названия относительно недавно отказались и теперь предпочитают выступать вместе как КуФёГа — Кукин-Фёдоров-Гадаев. То есть уже не «школа», а «содружество». Смену названия Михаил Кукин специально для «Горького» объяснил так:

— Не хотелось важничать и играть в высокую книжную литературу, поскольку вывеска «школа» уже как будто автоматически придает дополнительный вес всему, что под этой вывеской написано (и всем, кто под ней находится). Этого хотелось избежать. Важничанья, т. е. пафосного отношения к себе самим, к собственному творчеству.

«Соломенные Еноты» и все-все-все

Еще одна важная страница коньковского текста — история московского формейшна, тесно связанная с этим районом. Такое название — формейшн — принципиально некоммерческому и неформальному объединению музыкантов, игравших в столице так называемый экзистенциальный панк, дал лидер группы «Соломенные еноты» Борис Усов (Белокуров).

О самом движении и собственно группе хорошо уже рассказано в ряде книг — «Коньковский метеорит. История группы «Соломенные Еноты» Ивана Арбузова, «Формейшн. История одной сцены» Феликса Сандалова и «Песни в пустоту» Ильи Зинина и ныне признанного иноагентом Александра Горбачева. А тексты песен Усова вышли отдельным, уже вторым изданием под названием «Эльд» — запойный читатель и эрудит, поэт и кинокритик, пьяница и дебошир, он в своих текстах предельно мифологизировал Коньково, смешав вполне узнаваемые реалии района с вымыслом, называя его и джунглями, и гетто, и зверинцем:

Огненный остров Коньково и ни одного силуэта
Клево? Конечно, клево! И я всем благодарен за это.
Одна посреди зоопарка…
Один на фоне зверинца…
Вторая и третья арка, перерезанные границей… («Арки»)

И вот такая уникальная даже для Москвы связь искусства с архитектурой стали для польского архитектора Кубы Снопека поводом предложить внести район в список ЮНЕСКО — свои доводы он изложил в книге «Беляево навсегда», изданной в 2012 году на трех языках. Понятно, что и тогда, и сегодня мало кто воспринял это всерьез, но, как признавался десятилетия спустя сам автор, он рад уже тому, что его инициатива положила начало и нескончаемой дискуссии о необходимости сохранять нематериальное наследие района, и многочисленным акциям по ее действительно сбережению и актуализации.

Так, осенью 2019-го в галерее «Беляево», возникшей на месте пристанища легендарного творческого объединения «Эрмитаж», открылся Центр идентичности — музей района, занимавшийся исследованиями локальности. Итогом его деятельности стал путеводитель «Другое Беляево» — гипертекстуальная попытка по максимуму охватить все заметные достопримечательности и всех наиболее известных жителей Конькова. В подготовке этой книги активно участвовала сотрудница федоровской библиотеки Анна Горская, исследовавшая район приговскими методами.

А летом 2024-го в коньковской библиотеке № 187 под началом художника, куратора и философа искусства Натальи Смолянской проходила лаборатория «Нарисуем — будем жить», ставшая частью обширной программы «Лаборатория событий» ГЭС-2. Это коллективное исследование района, вдохновленное гидеборовской психогеографией, подняло еще один пласт коньковского текста — воспоминания студентов РУДН (Российский университет дружбы народов им. Патриса Лумумбы построен на окраине района). К примеру, один из онлайн-участников лаборатории, известный мексиканский художник Карлос Масиель, работающий под псевдонимом Кихано, рассказал, как учился в РУДН в 1970-х, был близок к художественным кругам Москвы и даже стал свидетелем той самой Бульдозерной выставки. В свою очередь кубинка Ита Навас о своих годах учебы в РУДН написала, причем по-русски, мемуары «Внутри матрешки. Мои приключения в России в 2019–2023 гг.» Для Полины Жеребцовой, студентки Школы дизайна, участие в лаборатории «Нарисуем — будем жить» стало частью дипломного проекта. В ее итоговую и уже защищенную работу вошло экспериментально-энциклопедическое издание «Энциклопедия Беляево» и 33 алфавитных зина (ожидается и тиражное издание этого труда).

И русский дух, и первая любовь

Сегодня «коньковский текст» продолжает прирастать новыми и даже старыми авторами — из заметок квартировавшей несколько лет у Коньковских прудов сценаристки и режиссерки Любови Мульменко сложилась книга «Веселые истории о панике», отстроенная в соответствующей оптике:

В Беляево на улицах сильно следят за уютом. Бордюрчики, лавочки. Не успеешь выбросить окурок — как его тут же кто-нибудь подметет. Перестала даже выбрасывать. Две трети населения — дети и собаки. Их, любя, выгуливают повсюду. Кукольный добрый домик, пряничный павильон. Можно подумать, что киношники отстроили это Беляево нарочно и снимают подробную, невинную жизнь микрорайона. Но мы правда тут живем, а не в кадре.

Внезапно причастным к коньковскому тексту оказался и Эдуард Лимонов — в считавшемся утраченным, но вышедшем в 2025-м романе «Москва майская» он так описывает свой первый столичный адрес:

Жанна сдала им одну комнату в квартире из двух, и сдала немедленно. За тридцать рублей в месяц. Они не возвратились в Москву за чемоданом, но остались ночевать в Беляево. <…> Счастливы тем, что хотя бы на одну ночь остались одни, Эд и Анна посидели на кухне, постояли у открытого окна, глядя в желто-ржавое поле и зиявший через дорогу еловый лес, и легли спать.

При этом Лимонов стал чуть ли не единственным, на кого местный «Космо-Психо-Логос» не произвел должного «благотворного» воздействия. Напротив, ничего близкого для себя он тут не нашел — «Родиной», «русским духом» для него здесь не пахло. Более того, «в Беляево-Богородском поле и в Казарменном переулке поэт оставил одиннадцать килограммов веса!» Понять его вполне можно: «Физически он, да, жил в Беляево, в Казарменном или Уланском, но психически обитал где-то между Арлем и Сан-Ремо, а то и в каменном кириковском Риме». С другой стороны, району уделено столько внимания в лимоновской книге, что очевидно: его, как первую любовь, поэта сердца не забудет. И таким тютчевским перифразом можно и закруглить этот обзор, тем более что сам Тютчев был первым поэтом, ступившим на эти земли, — некогда отец его владел селом Дальнее Беляево и соседним Теплым Станом, и Федор Иванович в молодости приезжал сюда не раз. Но эта параллель — сюжет уже для следующей страницы коньковского текста.

Работа над текстом велась в резиденции Дома творчества Переделкино