Трудно Наташе с русскими

 Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу. 

Миссионеры либерализма в постсоветской России, или О рейдерском захвате маппетов Вашингтоном [1] 

«Мы им так много дали», и посмотрите, что из этого вышло. Это означало: они так и не поняли, что мы им предложили. Или же они взяли у нас то, что мы им дали, но они использовали это не по назначению.

 Брюс Грант, «Пленник и дар» (2011)

Eliot Borenstein. Soviet Self-Hatred: The Secret Identities of Postsocialism in Contemporary Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2023

Natasha Lance Rogoff. Muppets in Moscow: The Unexpected Crazy True Story of Making Sesame Street in Russia. Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 2022

Опрометчиво согласившись отрецензировать книгу Наташи Лэнс Рогофф «Маппеты в Москве», я ознакомилась с текстом и мучительно зависла над заданием редакции. Автор книги описала свой труд как «глубокое погружение в русскую культуру и приключение, в котором прогрессивные ценности „Улицы Сезам“ сталкиваются с тремя сотнями лет русской мысли» [2]. А поскольку рецензию запросила «Критика», журнал посвященный истории России и Евразии, то и мой критический разбор процесса столкновения прогрессивных маппетов со всем постпетровским интеллектуальным наследием должен был заинтересовать историков. 

Однако я признаю, что эта книга заслуживает внимания как выдающийся исторический культурный артефакт и образцовый пример особого англоязычного дискурса в современных разговорах о постсоветской России. Через три года после публикации уже можно достоверно сказать, что она была хорошо воспринята. Книга вошла в шорт-лист премии Pushkin House 2023 года, была отрецензирована многими изданиями, включая Guardian, BBC, Moscow Times, Jewish Chronicle, Fox News и New York Post. Рецензии в целом благожелательны, при том что многие незамысловаты и просто повторяют варианты версии интервью с автором, цитату из которого я привела выше. Продажи настолько успешны, что оправдывают вложения в переводы: недавно в большом берлинском книжном магазине я встретила эту книгу, изданную на немецком. В своей рецензии я рассмотрю, как с помощью таких нарративов создаются популярные штампы, способствующие появлению вульгарных образов американцев и русских. Я сделаю это, сопоставляя книгу Лэнс Рогофф с созвучной ей книгой Элиота Боренштейна «Советская самоненависть», которую меня также попросили отрецензировать.

И еще я расскажу вам, как маппеты впервые посетили Москву. Эта история в книге Лэнс Рогофф начисто отсутствует.

Демократические ценности       

Лэнс Рогофф была главным продюсером «Улицы Сезам», российской адаптации Sesame Street в 1993–1996 годах. Сюжетная линия книги следует личному дневнику, который она вела в те годы. 

В колледже Лэнс Рогофф изучала русский язык. Она провела учебный семестр в перестроечном СССР и настолько увлеклась русской культурой, что официально сменила свое личное имя на другое, популярное в России: была Сьюзан, стала Наташей. Но надежды Наташи Лэнс Рогофф получить работу в Государственном департаменте США рассеялись, когда ей отказали в допуске к секретам национальной безопасности. По словам автора, она впала в немилость из-за излишне либеральных взглядов, выразившихся в том, что она опубликовала «одно из первых разоблачений преследования ЛГБТ-сообщества в Советской России» и вступила в фиктивный брак с другом-геем, чтобы помочь ему выехать из Советского Союза. Утратив возможность устроиться на желанную государственную службу, Лэнс Рогофф стала заниматься кино и сняла документальный фильм о России для телеканала PBS. На одном из просмотров к ней подошли руководители Sesame Workshop и предложили ей стать продюсером русскоязычной адаптации «Sesame Street». 

Лэнс Рогофф раньше никогда не работала в детских СМИ, сама не смотрела по телеящику Sesame Street и весьма мало знала о маппетах. Но, поразмыслив, она все же согласилась, воодушевленная перспективой стабильной и хорошо оплачиваемой работы и высокими моральными идеалами. Автору открывалась возможность внести свой личный вклад в воспитание «важных либеральных ценностей, таких как терпимость, сочувствие и содружество» в гражданах постсоветской России. Американские политические интересы маячили неподалеку. В 1992 году подкомитет Сената по ассигнованиям на иностранные дела одобрил возможность создания российской адаптации Sesame Street для трансляции на российском ТВ ради «формирования демократических ценностей».

Так, в отличие от других международных франшиз Sesame Street, привлекающих иностранные средства и отчисляющих доход в Sesame Workshop, российская версия этого детского телесериала состоялась при поддержке Конгресса США [3]. Однако с финансированием проекта с самого начала возникли существенные проблемы. Поскольку правительство США хотело, «чтобы Россия была заинтересована в этом проекте», средства USAID могли быть выделены только после того, как будут подписаны контракты с российской стороной: с телевизионной компанией и финансовым партнером, готовым обеспечить софинансирование. На поиски таких деловых партнеров Лэнс Рогофф и отправилась в Москву, пригласив своего друга Леонида Загальского поработать посредником в переговорах. Далее хронология событий такова: в России посланцы доброй воли встречаются с главным телемагнатом Борисом Березовским, затем — с группой менее могущественных олигархов и, наконец, находят подходящую персону, согласившуюся выступить в качестве российского коспонсора «Улицы Сезам». Это фешенебельная московская дама по имени Ирина Борисова, она управляет крупной рекламной фирмой и, возможно, крутит огромными финансовыми средствами, но вот беда… она не спешит с выделением денег на съемки. Ко времени, когда съемки первого сезона уже почти окончены, приходит понимание: денег у Борисовой просто нет.

Но к этому моменту репутация миссии по воспитанию либеральных ценностей в российских детях становится уже слишком заметна, чтобы можно было по-тихому врубить заднюю. Даже Билл Клинтон публично говорит «о стараниях Большой Желтой Птицы в Москве». Вскоре после речи Клинтона компания Nestlé спасает ситуацию, согласившись спонсировать производство российского сериала (допустим, что мотивация компании не имела исключительно благотворительного безвозмездного посыла, так как Nestlé начала активную рекламную кампанию в России в том же самом 1996 году) [4]. 

Из-за всех передряг с финансированием на протяжении большей части производства первого сезона «Улицы Сезам» российская команда работала, не получая зарплаты. Сама Лэнс Рогофф время от времени напоминает своей американской помощнице, что «[российские] продюсеры работают, не получая регулярной зарплаты». Но сама она принимает эту ситуацию как данность, в то же время переезжая из своей подвальной студии в Вест-Виллидж в приличную квартиру на Верхнем Вест-Сайде и отдыхая на Мартас-Винъярд. Приезжая в Москву, она посещает дорогие рестораны, благо в Москве они открываются один за другим. Учитывая текущий обменный курс валют в России, она старательно фиксирует в своих заметках, что женщины в Москве продают себя за «ожерелье стоимостью в сто долларов, что равносильно их трехмесячной зарплате». Здесь у меня сам собой невольно возник вопрос: а не стыдно ли ей было не делиться? Это вопрос, не требующий ответа, потому что чувство стыда — дело сугубо личное и было бы несправедливо применять мои собственные этические стандарты к другим (мои были сформированы советскими детскими книгами, мультфильмами и такими маппет-сериалами, как «Фраггл Рок», — о чем подробнее я расскажу ниже).

Лэнс Рогофф, похоже, не тяготит ее высокая зарплата в команде, где российские сотрудники не получают вовсе ничего. Она даже находит эту ситуацию в чем-то курьезной. Одна из глав книги называется «Буду работать за бананы» и посвящена визиту Лисы Саймон, опытного американского режиссера Sesame Street, приглашенной в Москву, чтобы помочь ускорить съемки. Саймон замечает, что 

«кукловоды устают к середине утра и замедляют темп съемок. Она предлагает ежедневно доставлять в студию ящик бананов, чтобы кукловоды могли перекусить и поддержать свою энергию… К концу визита Лисы мы чудесным образом увеличили съемки до десяти минут в день. Володя говорит, что больше всего он благодарен Лисе за то, что она напомнила ему о том, как важно получать удовольствие от своей работы, несмотря на трудности. Это ее наследие, вместе с ящиком бананов, который доставляли каждое утро, даже после ее отъезда».

И в это же время российской съемочной группе все еще не выплатили зарплату.

Тогда зачем они работают? Кто эти люди? Читаем дальше. В начале съемочного процесса Лэнс Рогофф связалась с давним другом Загальского, Мидхатом Шиловым, (директором редакции литературно-художественных программ Останкино в 1992–1996 годах). На первой же встрече Шилов хвастается своим новым пистолетом, шуточно направив ствол в голову секретарше. С такой же шутливой легкостью он предлагает трудоустроить в проект и своих подчиненных. Условия их участия в проекте были таковы: за ними останется право получать свою российскую зарплату (которую им не платят), и они согласятся работать в надежде на получение американской зарплаты когда-нибудь в будущем. К тому же они получат возможность слетать за казенный счет в Нью-Йорк, в студию Маппетов, на что у Лэнс Рогофф уже есть выделенные средства. Однако подчиненные, которых Шилов пристегнул к проекту, поначалу не проявили энтузиазма: рабочая нагрузка велика, график производства очень плотный. Истории возникшего неудовольствия автор уделила место в книге, эта глава называется «Мы не хотим ваших Моппетов» (опечатка в названии главы здесь намеренная, это глум над русским акцентом). Но они соглашаются.

Люди, набранные таким образом в съемочную команду, не имели опыта работы в детском кино, театре или ТВ-проекте. И поэтому их личные представления о том, как следует создавать детскую телепрограмму, иногда бывали неуместны или не вполне реалистичны. Часть II книги открывается цитатой Кати Комалковой, музыкального директора шоу: «Баха, Бетховена и Чайковского слушают уже более века. Кто, по вашему мнению, будет играть песни из „Улицы Сезам“ через сто лет?» Комалкова — композитор с классическим музыкальным образованием, в проект она приходит без опыта работы в детском кино или театре. Ее сомнения не то чтобы неверны, они просто не в тему. Зачем же сравнивать музыку из «Улицы Сезам» с симфониями Бетховена, а не с песенками из советских детских кино и мультфильмов?

Лэнс Рогофф встревожена и обеспокоена тем, что Комалкова недостаточно прогрессивна, а ее «взгляды… совпадают с точкой зрения советского государства, согласно которой рок-музыка является чем-то „загрязняющим“. Она, похоже, не видит тех препятствий, с которыми сталкивались многие современные музыканты в советское время». Но Лэнс Рогофф признается: «у нас нет возможности ей отказать», поскольку руководителям проекта нужно представить музыкального директора в студии Маппетов в Нью-Йорке, а непрогрессивная Комалкова все еще готова работать, не получая зарплаты. Остальные члены российской команды тоже продолжают работать в проекте задарма, имея весьма слабое представление о том, что именно они должны выдумать и сообща создать. Главный сценарист шоу запальчиво утверждает: «Смешно предположить, что дети будут учиться у детей в детском шоу». Группа сценаристов пишет сценарии серий, которые «просто депрессивны, они слишком мрачные для детского комедийного шоу». Ладно бы, что сценаристы эти не являются детскими писателями, но они даже «не совсем понимают, что ТВ — это визуальное СМИ. Оно требует больше, чем одни лишь слова». 

Но ведь многие советские детские мультики, книги и фильмы уморительно смешны, ироничны, остроумны и даже бывают непочтительны к старшим. Веселыми песнями, легкой запоминающейся музыкой, необычными сюжетами и фантазийными образами персонажей они как раз и учили детей «терпимости, состраданию, содружеству». Только учили они не заморским либеральным, а родным советским социалистическим ценностям [5]. Почему же продюсеры «Улицы Сезам» не обратились к кому-то авторитетному, с опытом в этой области? Возможно, потому что у них не было денег. А может быть, им просто в голову не пришло такое очевидное решение. Книга обескураживает отсутствием советского культурного детского канона: зияющая пустота вместо счастливого киновеселья. Эдуард Успенский упоминается автором ровно один раз, на сто пятьдесят третьей странице, где Загальский сообщает, что Успенский раскритиковал проект «Улица Сезам», а Лэнс Рогофф отвечает, что она понятия не имеет, кто это такой. Имя Григория Остера не упоминается вовсе. Не упомянуты такие популярные мультипликаторы и режиссеры, как Эдуард Назаров или Юрий Норштейн.

Русские

Людей, согласившихся работать без зарплаты, нельзя винить в том, что они не являются специалистами или экспертами в задаче, поставленной им случайным порядком. Но Лэнс Рогофф ссылается на отсутствие у них квалификации, специфических знаний и рабочего опыта не как на пример своей собственной некомпетентности, но как на образец бестолковости и ограниченности «русских». Она отдельно отмечает, что, хотя ее российская команда была многонациональной, она огульно будет называть их «русскими», чтобы «отличить их от моих американских коллег». Это бинарное различие позволяет ей утвердить и противопоставить свою прогрессивную либеральную американскую идентичность в противовес отсталым «русским».

О своей поездке с «русскими» в Нью-Йорк Лэнс Рогофф пишет: «Мы как будто в русской версии сериала 1960-х годов „Деревенщина в Беверли-Хиллз“». Она умиляется, когда видит, что эти «русские» способны самостоятельно улицу перейти: «Я жду у входа на станцию метро Columbus Circle и вижу, как мои русские коллеги уверенно перебегают оживленную городскую улицу, ловко обходя автобусы, велосипедистов-курьеров и таксистов, и все это время смеясь, как настоящие ньюйоркцы. Америка их больше уже не пугает». 

Иногда русских показательно назначают в несчастливцы, словно бы в противовес чужому счастью. Например, Шилов: «Натуля, я надеюсь, ты понимаешь, как тебе повезло, что ты тут выросла». Лэнс Рогофф соглашается: «Я чувствую себя счастливчиком — мне повезло родиться в Америке». В других случаях «русские» дают ей возможность наставлять их на праведный путь. Например, «русские» хотят создать маппета, «больше похожего на всемогущую авторитетную фигуру, чем на игривого ребенка». Они хотят, чтобы девочка-маппет, созданная для «Улицы Сезам», «была истеричной и все время плакала». Будет ли эта девочка-маппет участвовать в сценах, «где маппеты играют в футбол или вместе мяч перекидывают»? Нет, объясняет один из «русских», потому что, «заставляя куклу-девочку заниматься спортом, вы помещаете девочку в тело мальчика, а мальчика — в тело девочки. Это вредно, потому что дети, даже в трехлетнем возрасте, имеют четкое представление о гендерных стереотипах, и мы бы не хотели опровергнуть такое представление о мире». «Уф, — вздыхает Наташа Лэнс Рогофф, — очередная „научная теория“». Трудно Наташе с «русскими». 

Своим англоязычным читателям Лэнс Рогофф объясняет, что «в России от женщин требуется „женственное“ поведение… только недавно отношение к женщинам, занимающимся спортом, начало меняться». Остается загадкой, как такое «русское» правило в отношении женщин можно соотнести с количеством олимпийских медалей, завоеванных женщинами из СССР, или как можно объяснить массовое участие советских девушек и женщин в унисекс-комплексе ГТО [6] (бег, плавание, отжимания, метание гранат)? Обезьянка-девочка из мультфильма «38 попугаев» хочет накачать себе мышцы, чтобы лучше лазать по деревьям. Попугай советует ей каждый день делать зарядку, и она привлекает к этому своих друзей, чтобы не было скучно. Друзья у нее мужского пола. Один из них слон, который постоянно падает, когда ставит свои ноги вместе. Второй — удав, который грустно отмечает, что у него вообще нет ног. Не долго думая, друзья разрабатывают план зарядки для хвоста. 

Культурные формы можно сравнивать внутри одного отрезка исторического времени: советские женщины были формально исключены из соревновательного футбола до 1987 года; американские женщины были исключены из марафонов до 1972 года [7]. В 1967 году один из организаторов Бостонского марафона во время забега напал на женщину, которая сумела зарегистрироваться незаконно (она бежала с своим парнем, который успешно дал организатору по роже). А можно прослеживать историческую генеалогию таких культурных форм, их развитие и материальные условия реализованных возможностей. Лэнс Рогофф поступает иначе: она берет высказывания людей, которых она принудила работать бесплатно, как пример особенного «русского» менталитета и утверждает в противовес им свои собственные американские ценности. Хорошие, прогрессивные, либеральные ценности становятся американскими. Плохие, печальные и консервативные — «русской» традицией или неизжитыми последствиями тоталитаризма. 

Российские коллеги Лэнс Рогофф временами подливают масла в огонь. Автор цитирует российского педагога, работающего в проекте: «„Улица Сезам“ будет сосредоточена на том, чтобы помочь российским детям понять ценности открытого и демократического общества. Дети узнают, что их роль и место в обществе определяются не какой-либо закрытой социальной системой, а их личными выборами, инициативой и действиями». Можно предположить, что советских детей учили обратному: что социальный статус людей в обществе никак не зависит от их собственных действий, решений или собственной инициативы. В каноне либерального дискурса времен холодной войны, представлявшего советского человека угнетенным с раннего детства, книга «Улица Сезам» преподносит советское общество как однородно безрадостное, подавляющее личные стремления и волю [8]. 

Лэнс Рогофф нешуточно огорчена тем, что дети, пришедшие на кастинг «Улицы Сезам», поют драматические песни, многие из которых посвящены Второй мировой войне. Она ожидала «услышать шумные, веселые русские эквиваленты таких песенок, как „У старого Макдональда была ферма“ или „Маленький паучок“». Но почему же тогда она об этом не попросила? Если бы продюсеры предложили детям спеть что-нибудь веселое, они услышали бы песни из советских фильмов и мультиков: «Песня разбойников» (1969), «Чунга-Чанга» (1970), «Улыбка» (1974), «Большой секрет для маленькой компании» (1979) и так далее. Итоги кастинга Лэнс Рогофф воспринимает как неоспоримое доказательство особой русской печали: «Кажется, достаточно не чутко с моей стороны настаивать на том, чтобы мои коллеги создавали веселые песни, когда они так много страдали, но ведь в конечном итоге это детское комедийное шоу». 

«Русские», как их описывает Лэнс Рогофф, с трудом принимают врожденную детскую игривость, физические проявления радости, шутливость и юмор. А неотъемлемые либеральные ценности и особые признаки свободного мира, такие как «терпимость, сострадание и содружество», этим бедолагам даются еще труднее. Она пишет: «Я чувствую себя опустошенной. Как же „Улица Сезам“ сможет научить сочувствию и пониманию, если эти уважаемые и просвещенные педагоги придерживаются столь архаичных взглядов?» Борьбу с последствиями ужасного тоталитаризма Лэнс Рогофф ведет не только за либеральные истины. В лучших традициях экспансивного миссионерства она борется за спасение душ человеческих: «Я должна убедить каждого члена нашей команды не только стать более инклюзивным, но и искренне изменить свое отношение. Я хочу, чтобы они сами решили включить в программу сегменты с афроамериканскими, латиноамериканскими и азиатскими детьми и создать новые сегменты с детьми — представителями различных национальностей из бывших советских республик». При этом некоторые отчетливые черты шовинизма самой Лэнс Рогофф плохо вяжутся с этой праведной борьбой. Она не только принимает на веру высказывания отдельных членов производственной команды как самообличающее доказательство отсталости «русских», но по необъяснимым причинам сама определяет маппетов, созданных для российской версии «Улицы Сезам», как «славянских». (Какие лингвистические, этнические или прочие особенности сделали маппетов «славянами»? Маппеты болтают на русском, а тела их пушисты и разноцветны.) 

Лэнс Рогофф не в курсе, что на советских детских площадках бывали горки в виде космических ракет и слонов; она неверно цитирует одно из самых известных четверостиший Александра Пушкина [9] и включает Новый год в список православных праздников. Создается также впечатление, что Лэнс Рогофф не знаком такой персонаж, как Панч с его необходимым аксессуаром-дубинкой, — она ужасается драчливости его русского собрата Петрушки в русском кукольном театре, и даже улыбка его мнится ей жестокой. Она явно никогда не видела изображения Панча  —  русский Петрушка по сравнению с ним выглядит ангелочком. Лэнс Рогофф верит, что «ряды одинаковых унылых многоквартирных домов, простирающихся до горизонта и уродующих пейзаж каждого крупного советского города», были прямым результатом советского закона, который наказывал «строительство любого частного жилья площадью более 450 квадратных футов» тюремным заключением. У нее нет потребности ничему учиться у «русских». Взаимодействие с «русскими» дает ей лишь возможность для самоутверждения своего личного превосходства и морального самовозвышения. Правильные культурные и этические ценности всегда остаются на стороне «американцев». 

В 2012 году Рут Мандель пишет в своем введении к сборнику эссе о постсоветском девелопментализме: «Удивительно, но, несмотря на наличие обширного американского опыта в области советского государства, политики, культуры, общества, экономики и международных отношений, разработчики неолиберальных программ развития пренебрегли им. Вместо этого, как заметил один специалист по развитию, „они действовали как идеологически мотивированные фанатики, несущие свою миссию неолиберального просвещения“» [10]. Этот подход простирался от подчеркнуто культурных проектов, как «Улица Сезам», до крупномасштабных экономических реформ. «Демонтаж советской системы казался мне морально праведной миссией, — вспоминает Джеффри Сакс. — Я, конечно, надеялся и даже ожидал, что Россия испытает волну восторга от новой свободы. В этом я несколько ошибся. Период восторга был удивительно коротким, а период политической цивилизованности еще короче» [11]. Почему эти либеральные схемы развития провалились? Мандель спрашивает, «не было бы более эффективным и менее разрушительным для общества укрепить существующие ассоциации, социальные структуры, организации и традиции, оказав им поддержку и выделив им инвестиции <…> вместо того чтобы демонтировать существующие структуры?» [12] Нарратив книги Лэнс Рогофф не оставляет даже пяди свободного места подобным сомнениям. Безоговорочное моральное превосходство — это личный стержень автора. 

Книга вышла в свет в 2022 году, и заканчивается она послесловием о российско-украинском военном конфликте. Лэнс Рогофф подробнее останавливается на этом моменте в своих последующих интервью. «Молодые люди, открыто выступающие против путинской войны в Украине, — объясняет она телеканалу Fox News, — это дети Sesame Street… те же самые молодые мужчины и женщины в возрасте от двадцати до тридцати лет, которые сейчас борются за свободу и самоопределение в Украине, они также дети „Улицы Сезам“» [13]. Предположительно, все остальные члены и российского, и украинского общества укатились обратно в своей традиционно-тоталитарный менталитет, потому что их «Улица Сезам» озарить не успела. Или потому, что дары, преподнесенные Вашингтоном, были отвергнуты или неправильно поняты. В любом случае, либеральный девелопментализм на этом участке постсоветского пространства провалился с треском и сам собой. Инженеры либеральных реформ в этом провале никак не виновны. 

Белые пушистые эльфы

Моральная твердость устраняет сомнения. Она же затрудняет возможность увидеть себя глазами собеседника, иногда до такой степени, что полностью заслоняет другую сторону разговора. Это мы видим в книге Элиота Боренштейна «Советская самоненависть». Книга посвящена «воображаемым идентичностям, которые за последние несколько десятилетий русские примеряли на себя, часто проецируя их на отдельные, иногда презираемые слои населения». Работая на уровне популярного восприятия, изучая персонажей литературных романов, фильмов и интернет-мемов, Боренштейн рассматривает несколько примеров таких идентичностей, которые, в его трактовке, крепятся на глубоко укоренившуюся всенародную меланхолию по утраченному Советскому Союзу: советское прошлое становится «источником как гордости, так и стыда, колеблясь между риторикой собственной неполноценности и агрессивной реакцией, граничащей с самовозвеличиванием». Примеры этих идентичностей включают такие расхожие вульгаризмы, как «совок», «ватник», «быдло» или «новый русский». Боренштейн пишет: «они объединены способностью опозорить, воплощая образ постыдной деревенщины, который более утонченные россияне предпочли бы либо забыть, либо, при необходимости, сохранить в качестве катарсической фигуры насмешек».

Проблема такого подхода в его односторонности. Быдло, совок и ватник — это термины культурных войн: они не про ненависть к себе, а про пренебрежение к другим. Подобно тому, как Хиллари Клинтон брезгливо назвала сторонников Трампа «корзиной презренных», такие термины используются якобы «более утонченными» людьми для насмешек и издевательств над своими неопрятными согражданами. Ненависть, выражаемая в культурных войнах, направлена не на себя, а на противника, неважно: за ковид-прививки или против прививок, за Трампа или против Трампа. Во всех случаях враждебность направлена на ненавистного Другого, противоборствующего в споре. Клинтон и ее последователи не считают, что они сами находятся в той же корзине презренных. Но эта корзина не молчалива. В российской версии она обвиняет тех, кто обличает других людей ругательствами «быдло», «ватник», «совок», в том, что сами они «демшиза», «креаклы», «либерасты», и добавляет множество других неприятных встречных эпитетов [14]. И если Лэнс Рогофф подтверждает свою моральную позицию, противопоставляя себя заявлениям, сделанным якобы отсталыми «русскими», то Боренштейн уже полностью исключает диалог. Либеральное отстраненное «я» остается вне этого морального жужжания, оно вовсе не участвует в культурных войнах. Корзина «презренных» бормочет сама с собой и о себе. 

Иногда бывает полезно старательно не замечать, кто кого ненавидит. Такой риторический ход даже способен превратить откровенно расистский образ казаха Бората в пример «особого вида советского и постсоветского стыда, обычно обозначаемого словом „совок“, т. е. ощущение, что (бывшая) страна, которая когда-то гордилась своей современностью и утопическим идеалом интернационализма, деградировала до гнезда сиволапой деревенщины». В более ранней статье, часть которой повторяется в книге, Боренштейн объясняет, что Бората можно рассматривать как пример самоненависти, потому что, «как бы извращенно это ни звучало, Борат — еврей». Звучит действительно извращенно. Борат выглядит и ведет себя как иностранец, дикарь, выходец из Средней Азии, но Боренштейн объясняет это тем, что так он «воплощает всю отсталость „исторической родины“, где бы она ни находилась. Некультурный, нецивилизованный, немытый Борат — это современное переосмысление образа того этно-национального паразита, которым наводняли расистскую пропаганду в целом и нацистскую пропаганду в частности». И поскольку Саша Барон Коэн, создавший и играющий этого персонажа, сам этнический еврей, его расистское изображение Бората, отсталого казаха, является примером еврейской ненависти к себе [15]. 

Потребуется немало умственной эквилибристики, чтобы увидеть в Борате пример еврейской самоненависти. За кулисами этого цирка фигура «самоненависти» становится отчетливо похожа на ненависть к другим. Барон Коэн не высмеивает богатых евреев, закончивших Кембридж, таких же, как он сам. Он высмеивает бедных малообразованных казахов. «„Казахские“ сцены, –— пишет Боренштейн, –— были сняты в глухой цыганской деревне в Румынии. Один из самых спорных аспектов фильма „Борат“ заключается в том, что, как и почти все остальные люди в фильме, эти деревенские жители не понимали, что Барон Коэн снимает не документальный фильм, они недостаточно владели английским, чтобы понять, что он представляет их проститутками, насильниками и педофилами» [16]. 

Позиционируя ненависть к другим как реализованную «самоненависть», Боренштейн исключает из конфликта одну из двух сторон и так создает впечатление, что другая сторона крутится в бессмысленном исступленном монологе. В этом же самом приеме заключен и великий фокус интернет-троллинга: довести оппонента до гневной истерики, а затем коварно отступить в тень, спешно щелкая скриншоты. Книгу завершает анализ российского дискурса, в котором говорящие называют себя «орками», расой монстров из «Властелина колец» [17]. И хотя сами участники этого дискурса утверждают, что переосмысливают оскорбление, брошенное в адрес их предполагаемой отсталости эльфами либерального Запада, Боренштейн уверяет читателя, что сами эльфы никак не участвуют в этом разговоре. Самоненависть орков, пишет он, порождена изнутри, она «переосмысливает толкование, которое само по себе является исключительно российским созданием». Орки в таком раскладе не только переосмысливают оскорбление, но и сами его порождают: «приверженцы российских орков непокорны, но их непокорность направлена в пустоту, поскольку никто не назвал русских орками, кроме самих русских». 

Но если мы сможем увлечь наше внимание словом «орк» до глубин метафоры, то нетрудно будет заметить, что орки и есть быдло, ватники, совки, то есть противоборствующая сторона культурных войн, отвечающая либеральным эльфам. И с одной важной оговоркой: те люди, которые облачаются в мантию орков, делают это намеренно и иронически. Так же намеренно и иронически гомосексуалы называют друг друга «пидорами», чернокожие используют слово «ниггер» обращаясь друг к другу, а сегменты рунета гордятся тем, что они родом из «совка». Но либеральные эльфы из таких изданий, как Muppets in Moscow, искренне и без иронии верят в блеск своей моральной чистоты.

Книга Боренштейна вышла в 2023 году, и она тоже заканчивается обсуждением российско-украинского военного конфликта. Боренштейн объясняет его постсоветским самоненавистническим стремлением россиян к самоуничижению и смерти. В его словах — убежденная победность, которая в 2025 году звучит уже не так уверенно: «Чем дольше продолжается нападение России, тем тверже решимость Запада наказать агрессора разрушительными экономическими санкциями. В странной вариации логики куклы вуду [так!] Россия плющит Украину, но уничтожает саму себя». Геополитический анализ здесь был бы неуместен, поскольку исследование Боренштейна относится к жанру культурологии и его следует рассматривать в тех же рамках. Я отмечу только любопытное отсутствие либеральных американских эльфов в культурных войнах «Советской самоненависти». Если исключить одну сторону диалога, можно создать впечатление, что другая сторона пребывает в навязчивом шизофреническом штопоре. И даже можно предположить, что она ведет войну ради своего собственного «самоуничтожения, а также особой формы самоненависти». В действительности конфликтные ситуации куда как многограннее и сложнее. Но, чтобы это увидеть, нужно сначала спуститься с недосягаемых моральных высот и подумать о том, как мы сами бываем лично вовлечены в создание тех миров, которые становятся нам ненавистны.

1984. Маппеты в Москве

В начале проекта создания «Улицы Сезам» Лэнс Рогофф посещает съемочную площадку программы «Спокойной ночи, малыши!». Она замечает «двух звезд этого шоу: Первая — Круша [так!], грустная, изношенная кукла-носок из фетра, напоминающая поросенка. Другая — это жутковатый пожилой белый мужчина, одетый в красочную шапку, какую традиционно носят мусульмане из бывших советских республик. Его наряд кажется ужасно культурно неуместным, особенно учитывая, что треть населения страны — мусульмане». Я не смогла найти исторический источник появления этого жутковатого пожилого белого мусульманина. Обычно соведущим поросенка Хрюши выступает зайчик Степашка. 

Но вот что я знаю достоверно: к моменту визита Лэнс Рогофф Хрюша уже успел повстречаться с американцами. В 1988 году он, совместно с лягушкой-маппетом Кермитом, был соведущим телемоста между Нью-Йорком и Москвой. Тот телемост соединил детей, которые уже дружили по переписке: посылали друг другу кассеты, карандаши и сережки, писали о своей жизни и, казалось, искренне были рады узнавать о жизни других. Мальчик из Нью-Йорка, участник телемоста, объясняет: «Это не так, чтобы люди бегали туда-сюда с автоматами, и если кто-то скажет: „Мне не нравится правительство“, то его сразу застрелят. Так не может быть. А теперь, когда я познакомился с Сергеем, моим другом по переписке, я знаю, что в России есть человек, который точно такой же, как я, и это так здорово». Кермит и Хрюша отчаянно спорили, обсуждая детали телемоста. Они бросались фруктами и показывали видеоролики, разоблачающие социальные проблемы обществ друг друга. Хрюша был представлен американской публике «очаровательным и немногословным» и не подвергался насмешкам из-за своей свинячьей внешности. Только Мисс Пигги подверглась непреднамеренно, когда одна из женщин-кукол из советской делегации спросила, не американское ли правительство заставило ее так одеваться, на что Кермит ответил: «Нет, поверите ли, она сама намеренно так одевается». И был тут же изгнан со сцены разъяренной Мисс Пигги [18]. Шоу получило премию «Эмми». 

И это не было первым визитом Мисс Пигги и Кермита в Советский Союз. Существуют их фотографии на Красной площади, снятые в 1984 году, когда они с Джимом Хенсоном приехали на встречу с Сергеем Образцовым, «который, пожалуй, больше, чем любой другой кукловод, вдохновил Джима посвятить себя искусству и ремеслу кукольного театра» [19]. Хенсон и Образцов сняли несколько кукольных сюжетов, которые транслировались в американских вечерних новостных программах. Хенсон снял часовой документальный фильм о 82-летнем Образцове и его театре, где на тот момент работали 300 человек [20]. Я не знаю, был ли показан этот документальный фильм в Советском Союзе. Но по телевизору я сама смотрела «Фраггл Рок» [21] в 1989 году в Ленинграде. Тогда мне было шесть лет. 

В американской прессе визит Хенсона в 1984 году, как и телемост Кермита «От лягушки к свинье» в 1988-м, были представлены как важные моменты в истории «Маппет-дипломатии» [22]. В СССР сериал «Фраггл Рок» был воспринят (лично мной, но, конечно же, и другими) как нечто восхитительно захватывающее и новое. Я особенно хорошо помню дядю Мэтта — фраггла, который путешествует по нашему человеческому миру и рассказывает о своих приключениях в открытках, отправленных домой другим фрагглам. Я взяла с него пример и выросла антропологом. Маппет-дипломатия преодолевала великие стены и железные занавесы. В 1983 году Большая Желтая Птица отправилась в Китай — не поучать, а учиться [23]. Хенсон учился в Москве у Образцова. Дети, участвовавшие в телемосте 1988 года, учились друг у друга, а я училась у фрагглов. В этой маппет-дипломатии не было дидактического самоутверждения Вашингтонского консенсуса. Маппеты, как и советские мультфильмы, как и куклы всех народов, умеют смеяться над собой и шутить над окружающим миром. 

Подлинная история того, как маппеты впервые попали в Москву, еще не написана, но я надеюсь ее однажды прочесть. Могу только предположить, что жизнь их радикально изменилась после внезапной смерти Хенсона в 1990 году. Я знаю, что осиротевшие маппеты спрашивали друг друга, кто такой был этот Хенсон, и знаю, что судебные тяжбы за право собственности на них разгорались над их головами [24]. Теперь я также знаю, что Лэнс Рогофф приехала в Россию, чтобы прививать либеральные ценности сострадания и содружества; что Бората можно рассматривать как пример еврейской самоненависти и что определенный либеральный дискурс дает людям возможность возвышать свою самооценку за счет нелиберальных других. Спасибо «Критике» за то, что она дала мне новые поводы узнать об этом. 

И Джиму Хенсону — спасибо за маппетов.

 ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Данное эссе является переводом текста: Liberal Values in Russia, 1996. How Washington Hijacked the Muppets // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 26, no. 4 (2025): 910–23.  https://doi.org/10.1353/kri.2025.a974224
Большое спасибо Елене Типикиной и Екатерине Видре за помощь в переводе текста на русский. Благодарю Евгения Журавеля, Елену Типикину и Джозефа Келлнера за помощь в поиске текстов и их осмыслении, а Александру Оберландер за то, что предложила мне столь необычное задание.

[2] Цитата встречается в нескольких интервью с Наташей Лэнс Рогофф. Например: Kristen Altus. Bringing Muppets to Moscow Pitted ‘Open Society’ against ‘300 Years of Russian Thought’: Former Producer // Fox Business, 19 October 2022.

[3] О международной маркетинговой стратегии Sesame Workshop см.: Helle S. Jensen and Katalin Lustyik. Negotiating ‘Non-Profit’: The Survival Strategies of the Sesame Workshop // Media International Australia 163, no. 1 (2017), 97–106. Историю о том, как франшиза провалилась в Японии: Alisa Freedman. Sesame Street’s Place in Japan: Marketing Multicultural New York in Cosmopolitan Tokyo // Japan Forum 26, no. 2 (2014), 144–63.

[4] Olga Tretyak. Advertising in Russia // Advertising Worldwide, ed. Ingomar Kloss. Berlin: Springer Berlin Heidelberg, 2001, 191.

[5] Обзор советских мультфильмов см.: David MacFadyen. Yellow Crocodiles and Blue Oranges: Russian Animated Film since World War II. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2005.

[6] На зимних Олимпийских играх 1976 года «женщины из Советского Союза и Восточной Германии завоевали более половины медалей своих команд — в два с лишним раза больше, чем завоевали женщины из США, Великобритании, Западной Германии и Франции вместе взятые»: Jim Riordan. The Rise, Fall and Rebirth of Sporting Women in Russia and the USSR // Journal of Sport History 18, no. 1 (1991), 192. Историю советского женского спорта и, в частности, гимнастики, см.: Timur Mukhamatulin. Twisting Femininity Women’s Gymnastics in the Soviet Union, 1917–1991 // PhD diss., Rutgers University, 2024.

[7] О советском женском футболе см.: Riordan. The Rise, Fall and Rebirth of Sporting Women, p. 195; Mukhamatulin. Twisting Femininity, p. 191–193.

[8] См.: Anna Krylova. Tenacious Liberal Subject in Soviet Studies // Kritika 1, no. 1 (2000), 119–46.

[9] В строке из стихотворения «Утопленник» («Тятя! тятя! наши сети / Притащили мертвеца») слово «тятя» в книге переведено как «дети» (с. 219).

[10] Ruth Mandel. Introduction: Transition to Where? Developing Post-Soviet Space // Slavic Review 71, no. 2 (2012), 224.

[11] Jeffrey Sachs. What I Did in Russia // Jeffsachs.org, 14 March 2012.

[12] Mandel. Introduction, 233.

[13] Altus. Bringing Muppets to Moscow Pitted ‘Open Society’ against ‘300 Years of Russian Thought.’

[14] Maria Sidorkina. ‘You’re Soviet Trash! —You’re a Liberass! ’: The Political Life of Social Slurs // Journal of Linguistic Anthropology 35, no. 1 (2025). https://doi.org/10.1111/jola.70001

О том, как бинарность «двух Россий» проявилась в культурных войнах 2010-х годов, см.: Ilya Matveev. The ‘Two Russias’ Culture War: Constructions of the ‘People’ During the 2011–2013 Protests // South Atlantic Quarterly 113, no. 1 (2014), 186–95. О том, какую роль бинарность играла в деле «Пуси Райот», см.: Elena Gapova. Becoming Visible in The Digital Age: The Class and Media Dimensions of the Pussy Riot Affair // Feminist Media Studies 15, no. 1 (2015), 18–35.

[15] Eliot Borenstein. Our Borats, Our Selves: Yokels and Cosmopolitans on the Global Stage // Slavic Review 67, no. 1 (2008), 4.

[16] Eliot Borenstein. Our Borats, 5.

[17] Орк — это хорошо известный образ чудовищного/нелиберального Другого. По вопросу об орках и расизме см.: Charles Mills. The Wretched of Middle-Earth: An Orkish Manifesto // Southern Journal of Philosophy 60, no. S1 (2022), 105–35. К более широкому пониманию орков как расчеловеченных врагов см.: Delila Jordan and Kerstin Droß-Krüpe, eds. Eine kleine Geschichte der Orks: Der monströse Feind im Wandel der Zeit. Berlin: Springer Berlin Heidelberg, 2024. К вопросу о том, как этот термин используется в российско-украинском конфликте, см.: Oleksandr Zabirko. Zombies, Orcs, and Fascists: Naming the Other in the Context of Russia’s War against Ukraine // War, Migration, Memory, ed. Viktoriya Sereda. Bielefeld: Transcript Verlag, 2024. В статье: David Ashford. ‘Orc Talk’: Soviet Linguistics in Middle-Earth // Journal of the Fantastic in the Arts 29, no. 1 (2018), 26–40) — см. интересную дискуссию о возможном влиянии теорий языка Н. Я. Марра на создание Дж. Р. Р. Толкином языка орков.

[18] Gary Halvorson, dir. Free to Be… A Family // ABC, 1988.

[19] Brian Jay Jones. Jim Henson: The Biography. New York: Ballantine Books, 2013. Книга Образцова, оказавшая такое большое влияние на Хенсона, называется «Моя профессия» (М.: Издательство иностранных языков, 1950). См. также: Andrew Leal. Muppets and Money // Kermit Culture: Critical Perspectives on Jim Henson’s Muppets, ed. Jennifer Garlen and Anissa M. Graham. Jefferson, NC: McFarland, 2013, 213.

[20] New US-USSR Arms Talks to Take Place Puppets Hold Press Conf to Discuss Talks // CBS, 1984; Jim Henson, dir. Sergei Obraztsov // Jim Henson Presents the World of Puppetry. Henson Associates Inc. Production, in association with Gosteleradio, 1985.

[21] Andrew Leal. Outer Spaces: Fraggle Rock Around the Globe // The Wider Worlds of Jim Henson: Essays on His Work and Legacy beyond The Muppet Show and Sesame Street / Ed. Jennifer Garlen and Anissa Graham. Jefferson, NC: McFarland, 2013, 38.

[22] Comrade Kermit // UPI Archives, 23 November 1984.

[23] Leal. Muppets and Money, 212.

[24] «Пытаясь выяснить, кем был Джим Хенсон, в специальном выпуске „Маппеты прославляют Джима Хенсона“, [маппеты] обнаруживают его имя на своих зарплатных квитках и, естественно, предполагают, что он был бухгалтером» (Leal. Muppets and Money, 212). Сам специальный выпуск см.: Don Mischer, dir. The Muppets Celebrate Jim Henson // CBS, 1990.