То, что доктор прописал
Непутевые заметки о больничных буккроссингах
Чтение книг — полезная забава, в том числе для здоровья. Но выбрать книгу, которая поможет именно тебе, бывает не проще, чем подобрать подходящий антидепрессант. В больницах это понимают и собирают в библиотеки все подряд: от классической пушкинистики до перестроечной эротики, от Библии 1949 года с ятями до «Дневника Анны Франк» на английском. По просьбе «Горького» Глеб Колондо изучил два больничных буккроссинга и попытался понять, что из них стоит читать для поправки здоровья.
Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.
Больничные библиотеки бывают двух видов. Первые — вполне официальные помещения со стеллажами, столиком, за которым скучает библиотекарь, формулярами и всем таким прочим. Вторые — стихийные буккроссинги в зонах отдыха, которые, как объясняют сотрудники больниц, собираются силами медперсонала и пациентов.
Однако, изучая такие книжные собрания, невольно приходишь к мысли, что их формируют загадочные неведомые стихии или по крайней мере бурная деятельность коллективного бессознательного. Перед оказавшимся по тем или иным причинам в больнице книгочеем открывается удивительное комбо из «возьми, Боже, что нам негоже», «я прочитал — вот пускай и другие прочтут» и разного рода курьезов и раритетов, нахождение которых в медучреждении не поддается логике.
В 2022 году я несколько дней провел в кардиологическом отделении одной из сибирских больниц — не по делам сердечным, а, видимо, потому что в других отделениях местечка не нашлось. Там я с удовольствием исследовал местный буккроссинг, расположившийся в зоне отдыха среди поживших кресел и плакатов на тему Дня Победы.
Первая книжка, которую я снял с полки — сборник рассказов Одоевского. На первой же странице — траурный венок, украшающий начало рассказа «Бригадир». Не сказать, что ожидаешь найти в больнице книжку, где есть среди прочих такие строчки:
«Неприятно, тягостно это зрелище! В торжественную минуту кончины человека душа невольно ожидает сильного потрясения, а вы холодны; вы ищете слез, а на вас находит насмешливая, едва ли не презрительная улыбка».
Впрочем, сибиряки — народ крепкий. Говорят, в нашем отделении одной пациентке недавно исполнилось сто лет.
Рядом с Одоевским разместился пухлый потрепанный том «50 лет в строю» А. А. Игнатьева. А рядом — еще один, с виду такой же. Сначала подумал, что это на всякий случай: обычное дело, когда после процедур сразу у двух пациентов тянется рука за «50 лет в строю». Но потом оказалось, что это двухтомник — по 25 лет на том.
Держу в руках роман «Снег в июле» писателя с провокационной для советского гражданина фамилией Лондон. Титульный лист информирует, что Лев Лондон «хорошо знаком отечественному читателю». Как я успел заметить, эта формулировка встречается почти во всех советских книгах, чьи авторы известны примерно никому.
Из Лондонов я пока знаю только Джека, но с удовольствием познакомлюсь со Львом — возможно, он не хуже. Во всяком случае, синопсис, где обещают «остросюжетный роман из жизни строителей, снабженный высокой нравственной проблематикой, лирикой и сатирой», позволяет рассчитывать на увлекательное чтение.
На всякий случай загуглил другие книги автора: «Как стать главным инженером», «Трудные этажи», «Дом над тополями». Эти заманчивые названия заставляют неиронично предположить, что с нашим советским Лондоном мы будем встречаться чаще, чем с американским тезкой, чьи герои слишком уж идеальны — все-то у них в высоком смысле путем, даже когда не путем. То ли дело Лев Израилевич. После прочтения первых строк «Снега в июле» возникло захватывающее ощущение, будто книжку написал Афоня из фильма Георгия Данелии:
«Это мои записки бывалого прораба. Прежде всего, наверное, следует представиться. Пожалуйста! Алексей Васильевич Кусачкин (или — как звали меня до прорабства — Алешка Кусачкин), двадцать семь, холост, образование среднее — техникум. Вроде все?.. Нет! Нужно еще объяснить, что означает слово „бывалый“ по отношению к прорабу».
Очень хочу узнать, что означает «бывалый» по отношению к прорабу — откладываю Лондона и смотрю книги дальше.

На первой странице романа «Сократ» Йозефа Томана и Мирославы Томановой кто-то оставил свой номер телефона и подписался: «Вован». Интересный, должно быть, человек этот Вован, если ищет знакомств среди тех, кто для поправки здоровья возьмется за изучение «Сократа».
Удивительно много книг о Пушкине. «И даль свободного романа…» В. Г. Одинокова, «Мои осенние досуги: Пушкин в Тверском крае» А. Пьянова, «Писательницы пушкинской поры» М. Ш. Фанштейна и еще несколько. Наверное, иногда в этом кардиологическом отделении целыми компаниями лечатся сибирские пушкинисты.
А вот еще интересное: ядовито-зеленая обложка и позолоченные буквы: «Чистое кипение» Т. Черноуховой. Примерно посередине книжка заложена кусочком туалетной бумаги. Открываю, читаю:
«Красивое это зрелище — строй разливочных котлов».
Думаю о том, сколько красивого я еще не видал в жизни.
«Сокрушение „Тайфуна“» Бориса Полевого. Внутри обнаруживается надпись: «Февраль 1973 год. г. Благовещенск А. Логинов». В качестве закладки кто-то из предыдущих читателей использовал пару билетиков из петербургского автобуса по 14 рублей штука. Кажется, эта книжка путешествует чаще, чем я. Открыв наугад, обнаружил сцену, в которой редактор критикует журналиста за то, что тот решил написать о путешествии Михаила Ивановича Калинина по родному краю с формулировкой: «Кому нужна светская хроника!».
Немного устал, поэтому дальше иду в ускоренном темпе. «Буколики. Георгики. Энеида» Вергилия. Сборник прозы Агаси Айвазяна «Треугольник» с трогательными иллюстрациями Ашота Баяндура. Библиографический указатель Астафьева. Несколько томов собрания сочинений Владимира Максимова. «Выбор оружия» Натальи Давыдовой, на обложке которой нарисована книга, — идеальный выбор оружия, считаю. «Утренний бриз» А. Вахова со строгой полярной совой, которая смотрит прямо на меня, ожидая, когда я исследую Вахова от корки до корки. «Повести» Анны Караваевой, где меня уверяют, что повесть «Баян и яблоко» расскажет о «людях плодоводческого колхоза, душевно щедрых и беспокойных».
«Под одной крышей» Жужи Тури, «Сказка моего детства» Николая Рыленкова, «Последняя ночь детства» Максуда Ибрагимбекова, «Время идти» Альдо де Яко, «Избранное» Андрея Платонова, «Лелейская гора» Михайло Лалича, сборник «Приглашение на казнь. Защита Лужина» Набокова с начертанной на черной обложке золотой бабочкой, которая через секунду то ли воспарит, то ли рухнет во тьму, оторвавшись от белоснежной пристани… Зачитанные детективы и любовные романы в мягких обложках, конечно, тоже есть, но на общем фоне почти незаметны.
Ну а вот, пожалуй, самые яркие находки: сборники «Молдавские повести» (Владимир Бешлягэ, Яклю Бургиу и другие) и «Промах и другие повести» Антониса Самаракиса и Василикоса Василиса. Две толстые книги, которые какой-то человек усердно освоил, оставляя на страницах надписи, вступая с текстом в диалог, возражая или соглашаясь, добавляя от себя экспромты в стихах и прозе и рисунки неизвестных науке животных. А иногда просто копируя ручкой номер страницы сикось-накось — даже когда нечего сказать, неизвестному требовалось упрямо обозначать свое присутствие.
Эту пару книг я с разрешения лечащего врача из больницы унес, заменив их парой томов фэнтези из домашней библиотеки в более пригодном для чтения состоянии. «Промах и другие повести» частично прочел, постоянно ощущая присутствие где-то за спиной чужого безумия. Потом сдался и раздобыл «чистые» экземпляры, а эти отдал художнику и музыканту Алеку Петуку, который до того вдохновился маргиналиями типа «мария сименова / ехал ехал / я денис тайга / на хромой / собака / гляжу кармана / петуха в [одно место] / [сношают] три / полицейских / рака», что создал музыкальную композицию «Денис Тайга» и даже снял клип. Вот бы показать его человеку, который уработал ручкой больничные книги, — наверное, он бы порадовался и, может, даже почувствовал себя лучше.
Заглянув по случаю в пульмонологическое отделение, обнаружил, что библиотечка там тоже есть, но другая, порядочная. Много детективов и фантастики, почти все — в твердых обложках и в аккуратном состоянии. Для пациентов, скорее всего, в самый раз, но для меня не особенно интересно. Единственное, что там выделялось из общего ряда, — «Красный смех» Леонида Андреева с изодранным корешком. Наверное, и такие книги тоже бывают нужны при определенных симптомах. И безусловно, лучше уж порвать книжку, чем что-нибудь, не подлежащее склейке.

Прошло четыре с лишним года, и я стою перед стеллажом в психоневрологическом диспансере. И снова глаза разбегаются — чего тут только нет. От толстенного тома «Оборона Ленинграда 1941–1942» до Библии, изданной в 1949 году в США на дореформенном русском языке с ятями. От собрания Салтыкова-Щедрина в десяти томах (третий, правда, отсутствует) до «Дневника Анны Франк» на английском языке.
Отмечаю для себя «Последнюю ночь Титаника» Уолтера Лорда. После Джеймса Кэмерона знаменитый лайнер почти невозможно представить без Ди Каприо на борту — было бы интересно попробовать его оттуда выгнать. А еще внутри книги есть дарственная надпись: «Ирке от Сашки. 2/VI–73». Где теперь Ирка, где Сашка?
Видимо, чтобы окончательно закрепить идею разнообразия, здесь же, на книжной полке, разместились принципиально несхожие предметы культа: для верующих — иконы разных размеров, для гиков — плюшевый персонаж из игры «Энгри бердз». Приходите к нам лечиться и корова, и волчица, и жучок, и паучок, и медведица.
Снимаю с полки зачитанный сборник Владимира Кунина с как будто не вполне корректным по отношению к местным читателям названием «Чокнутые». На обложке обнаженная девушка верхом на красном автомобиле, внутри — сами «Чокнутые», «Трое на шоссе» и легендарная «Интердевочка». Открываю наугад, читаю:
«— Танюша, увидимся сегодня вечером? — тихо спрашивает меня на ходу Владимир Александрович. — Сходим к моему приятелю, посмотрим видео…
Ах, крепенький паренек! Только что в живой человеческой крови руки полоскал, а уже норовит ко мне под юбку залезть!
— Где же ты раньше был, Вовик? — смеюсь я, а сама слежу, чтобы игла из вены Ивана Афанасьевича не выскочила. — Теперь — хана. Замуж выхожу».
Что-то не успокаивает. Правда, где-то я недавно слышал, что вымышленные ужасы помогают справляться с внешними. В том смысле, что насмотришься ужастиков про вампиров и зомби, нервная система растратит на них весь испуг, маленько обалдеет и выбьется из сил. И вот тут уже можно приступать к чтению новостей.
И я протягиваю руку к «Колыбельной» Чака Паланика, разместившейся по соседству с «Буднями романтики» 1970 года (серия «Молодая проза Сибири») и «Горьким ветром» 1988 года (серия «Библиотека молодой семьи»). С первых же страниц становится тревожно, но я стараюсь держать себя в руках. Надо — значит, надо.

Читаю себе, нервно вздыхаю, никого не трогаю. И тут подходит ко мне девушка самого мрачного вида и, глядя куда-то в пустоту, замогильным голосом объявляет:
«Ты был в моем сне. Только у тебя все лицо было в татуировках. И все тело. Ты что-то сказал, тебя увели, и тебя никто больше не видел».
Ой, всё.
Возвращаю Паланика на полку, выхожу на улицу, быстрым шагом иду до обыкновенной районной библиотеки, где столики с компьютерами для работы, мягкие пуфики разных приятных цветов и запах кофе с печеньками. В детском абонементе снимаю с полки «Сказки Барда Бидля» Дж. К. Роулинг, заваливаюсь на диванчик и углубляюсь в приключения ходячего одноногого котла и волосатого темпераментного сердца.
Процесс подбора антидепрессантов — дело долгое и трудоемкое: все здесь очень индивидуально. Вот и с книгами то же самое. Если кто-то здоровеет от двухтомных мемуаров советского графа Игнатьева и «Красного смеха» — ну и хорошо. А для меня всегда есть «Гарри Поттер».
© Горький Медиа, 2026 Все права защищены. Частичная перепечатка материалов сайта разрешена при наличии активной ссылки на оригинальную публикацию, полная — только с письменного разрешения редакции.